Катя дозвонилась до страховой только с третьей попытки, в обеденный перерыв, стоя в коридоре возле кулера с контейнером остывшей гречки. Полис на ее серую машину заканчивался через неделю, и она хотела продлить его заранее, пока на работе не началась квартальная отчетность и голова не превратилась в одну большую таблицу.

Девушка на линии долго стучала по клавишам, дважды переспросила госномер, а потом заговорила тем особенным голосом, каким в банках сообщают про отказ в кредите:

– Екатерина Андреевна, продлить договор не получится. Автомобиль с двадцать шестого сентября зарегистрирован на другого собственника.

– На какого другого? – Катя поставила контейнер прямо на крышку кулера. – Девушка, это моя машина, она в сервисе стоит.

– Я вижу только данные из базы. Вы можете подать заявление на расторжение и вернуть часть премии.

Катя сбросила звонок, не попрощавшись, и смотрела в погасший телефон, пока коллега из соседнего отдела не попросила ее подвинуться к стаканчикам. Машину Вова отогнал в сервис еще в середине сентября, сказал, что стучит подвеска, а у Ивана сейчас нет окна, поэтому он договорился с каким-то своим мастером на промзоне. Каждый вечер Катя спрашивала, когда ее заберут, а Вова отвечал, что ждут деталь из Екатеринбурга и нечего дергать человека.

Она набрала мужа, он сбросил и через минуту прислал сообщение, что сидит на планерке и вечером все расскажет. До конца дня Катя так и не свела ни одной ведомости, потому что каждые десять минут открывала это сообщение и перечитывала последнее слово.

Вечером Вова сидел на кухне в домашних трениках и ел пельмени, подцепляя их вилкой прямо из кастрюли. Из комнаты Миши доносились выстрелы какой-то игры. Катя вошла на кухню, не разуваясь, прямо в пальто и с сумкой на плече.

– Ты продал мою машину?

Вова дожевал, вытер губы бумажной салфеткой и только после этого посмотрел на нее.

– Продал, – сказал он. – Я сам сегодня хотел сказать, ты просто раньше узнала.

– Сегодня? Через две недели?! Ты мне про подвеску врал, про деталь эту врал! Я как дура на маршрутке толкаюсь каждое утро, а ты...

– Кать, сядь. Разуйся хотя бы, ты мне весь пол затопчешь.

Сумка съехала с ее плеча и ударила по бедру, когда она махнула рукой в сторону окна, за которым больше не было ее машины. Вова отодвинул кастрюлю и заговорил ровно, тем голосом, каким объяснял Мише, почему тому нельзя новый телефон:

– Деньги сейчас нужны семье. Я не хотел тебя дергать раньше времени, у тебя отчетность.

– Какой семье? – Катя засмеялась, коротко и зло. – Нам? У нас что-то случилось, а я не в курсе?

– А у меня другая семья есть, по-твоему? – Вова хмыкнул и поддел вилкой последний пельмень.

Пальто она все-таки сняла и швырнула на табуретку, табуретка проехала по плитке и стукнулась о батарею. Катя села напротив мужа, так близко, что видела прилипший кусочек теста у него на подбородке.

– Вова, эту машину я купила за год до нашей свадьбы. Я на нее три года откладывала с каждой зарплаты, я в отпуск три года никуда не ездила. Она моя, понимаешь? По документам моя. Как ты ее вообще продал?

– По доверенности. Ты мне ее сама делала, когда я на техосмотр гонял.

– Я делала, чтобы ты на техосмотр гонял! Продавать я тебе ничего не разрешала!

Он посмотрел на нее так, как смотрят взрослые на капризного ребенка, и начал загибать пальцы. Сначала он вспомнил ипотеку, которую им тянуть еще девять лет. Потом заговорил про Мишу, которому через пару лет понадобятся репетиторы, а там и поступление, и общежитие или съемная квартира, если сын уедет учиться в другой город. Под конец он сказал, что цены растут, и умные люди держат подушку на счете, а железку, которая каждый год дешевеет, сбрасывают, пока за нее хоть что-то дают.

– Ипотеку плачу я, со своей зарплатной карты, – Катя тоже стала загибать пальцы, только прямо у него перед носом. – Брекеты Мише ставили в апреле, их тоже оплатила я. Ему одиннадцать лет, Вова, какие репетиторы к поступлению? Назови мне одну вещь, на которую деньги понадобились прямо сейчас, в сентябре, так срочно, что ты меня даже спросить не успел.

– Ты так говоришь, будто я их пропил.

– Я вообще не знаю, что ты с ними сделал! За сколько ты ее отдал?

– За нормальные деньги.

– За сколько?!

Вова встал, открыл холодильник и долго смотрел внутрь, хотя ничего оттуда не взял. Потом он принялся сгребать ладонью крошки со стола, тщательно, по одной, как будто ничего важнее у него сейчас не было.

– Покажи договор, – сказала Катя.

– Какой договор?

– Купли-продажи. Ты же что-то подписывал. Покажи мне бумагу, где написано, кому и за сколько.

– Он у покупателя остался.

– Второй экземпляр всегда остается у продавца, Вов. Я бухгалтер, если ты забыл.

Он высыпал крошки в раковину и резко развернулся. Лицо у него пошло красными пятнами, от шеи вверх, как всегда, когда он не знал, что ответить.

– Ты мне не доверяешь? Двенадцать лет вместе, а ты с меня бумажку требуешь, как с жулика на рынке! Я для кого стараюсь, по-твоему? Для себя?!

– Вот я и спрашиваю, для кого.

В дверях появился Миша с наушниками на шее и спросил, чего они так орут, что у него в игре ничего не слышно. Вова рявкнул, чтобы он шел делать уроки, хотя была пятница и уроков никто не задавал. Миша посмотрел на мать, Катя кивнула ему, и он ушел к себе, нарочно громко шаркая тапками.

Вова ушел курить на балкон и просидел там почти час, уткнувшись в телефон. Катя отмыла кастрюлю из-под пельменей, хотя сегодня была его очередь, и решила, что больше ничего у него спрашивать не будет. Раз он не показывает бумаги, она найдет их сама.

В субботу утром Вова сказал, что обещал матери помочь с балконом, и громко хлопнул дверцей своей машины под окнами. Катя села за ноутбук платить коммуналку, как делала каждую первую субботу месяца. Квитанции у них приходили на общую почту, которую Вова сам завел лет пять назад, чтобы все счета лежали в одном месте.

Между письмом от управляющей компании и рекламой доставки воды висело письмо из банка с пометкой о выписке за сентябрь. Это был банк, в котором Вова получал зарплату, и раньше такие письма Катя удаляла, даже не открывая. Теперь она открыла файл и сразу пролистала до двадцать шестого сентября.

Двадцать шестого на счет пришло шестьсот десять тысяч от физического лица. Катя прекрасно помнила, что весной машину оценивали почти в миллион, и даже с учетом пробега эта цифра выглядела издевательски. На следующий день со счета ушло сто восемьдесят тысяч, и получателем значилась Олеся Игоревна К.

Имя показалось ей знакомым, и Катя не сразу вспомнила, откуда. Весной Вова записался в спортивный центр на Луговой, ходил туда по вторникам и четвергам и однажды за ужином рассказывал про администратора Олесю, у которой сестра ищет недорогую машину. Катя тогда пропустила это мимо ушей. Сейчас она решила, что Олеся, может, и нашла покупателя, а сто восемьдесят тысяч ушли ей как комиссия, долг или возврат какой-нибудь, что угодно.

Она стала листать дальше, и объяснения начали рассыпаться одно за другим. Двадцать восьмого сентября той же Олесе Игоревне ушло еще сорок пять тысяч. В августе Вова перевел ей восемнадцать с половиной тысяч и отдельно двенадцать, в июле снова восемнадцать с половиной, в июне тоже. Катя вернулась в начало года и нашла эти восемнадцать с половиной в каждом месяце, начиная с февраля, всегда пятого числа, в то самое утро, когда Вове приходил аванс.

У августовского перевода на двенадцать тысяч был комментарий. Вова, который даже в открытках на день рождения писал одно слово, набрал там целую фразу: «Лизе на купальник для выступления, не спорь».

Катя перебрала в голове всю родню мужа, двоюродных, племянников, детей его друзей по гаражу, и никакой Лизы среди них не нашлось. Она отправила выписку на печать, и старый принтер, как назло, зажевал второй лист. Катя выдрала его из лотка вместе с куском застрявшей бумаги и запустила печать заново.

Галя когда-то вела у Кати аквааэробику в том самом центре на Луговой, потом стала там старшим тренером и знала про всех все, от чужих зарплат до того, кто с кем уезжает после закрытия. Катя позвонила ей около полудня, наврала, что хочет вернуться в бассейн, и десять минут слушала про новые цены на абонемент.

– Слушай, а у вас там администратор Олеся работает? – спросила она как бы между делом. – Мне Вова говорил, у нее сестра машину покупала.

– Сестра? – удивилась Галя. – Не знаю ни про какую сестру, она приезжая, из Брянска, что ли. Одна с ребенком мыкается. Лизка у нее, восемь лет, на гимнастику прямо у нас на втором этаже ходит, способная девчонка, в августе на областных выступала.

– А гимнастика у вас сколько стоит?

– Восемнадцать пятьсот в месяц, грабеж, конечно. Я Олеське говорю, как ты тянешь, а она смеется, говорит, есть кому помочь.

Катя записывала на обороте распечатки, прижав телефон плечом к уху. Галя тем временем разошлась и рассказала, что Олеся снимает однушку на Садовой у жуткого хозяина, что в сентябре тот поднял цену и потребовал заплатить за несколько месяцев вперед, иначе грозился выставить их с Лизкой на улицу. Два дня Олеся ходила зареванная, а потом вдруг успокоилась и даже записала дочку на дополнительные занятия. Галя понизила голос, сказала, что, видно, нашлось кому заплатить, и засмеялась.

– Ты чего замолчала, Кать? Приходи, короче, в понедельник, я тебя запишу.

– Приду, – сказала Катя. – Обязательно приду.

Она положила трубку и обвела маркером все, что совпало. Совпали восемнадцать с половиной каждое пятое число, двенадцать тысяч на купальник в августе перед областными и сто восемьдесят вместе с сорока пятью в конце сентября, сразу после того, как на счет упали деньги за ее машину.

Катя вскочила, сдернула с вешалки куртку и уже в прихожей по привычке протянула руку к крючку с ключами. Запасной ключ от машины так и висел там на брелке в виде резиновой клубники, который ей подарил Миша, когда ему было пять. Машины, которую этот ключ открывал, у нее больше не было. Катя рванула брелок с такой силой, что крючок вывернулся из стены вместе с дюбелем и звякнул о плитку.

Ехать на Садовую к этой Олесе она все-таки передумала. Если она сейчас явится туда в куртке нараспашку и начнет орать на чужую женщину у подъезда, Вова вечером повернет все так, что виноватой окажется она, психованная жена с маркером. Катя повесила куртку обратно и позвонила маме Артема, с которым дружил Миша, чтобы та оставила сына у себя с ночевкой.

Вова вернулся около восьми, довольный, с пакетом яблок от матери. Еще в прихожей он заметил вывороченный крючок и спросил, что тут стряслось, но Катя позвала его на кухню. Распечатка лежала на столе, все шесть листов в ряд, с желтыми полосами маркера. Поверх последнего листа лежал запасной ключ с резиновой клубникой.

– Это что? – Вова поставил пакет на пол, и одно яблоко выкатилось под стол.

– Это твоя выписка за сентябрь. И за весь год, я дальше тоже посмотрела. Кто такая Олеся Игоревна?

Он взял верхний лист, пробежал глазами и бросил обратно.

– Ты в мою почту залезла?! Ты совсем, что ли? Это мои личные операции, мой счет!

– Это общая почта для квитанций! Ты ее сам завел и пароль мне сам дал!

– Для квитанций! Вот квитанции и смотри! Кто тебе разрешил мои выписки открывать?!

Он махал листом у нее перед лицом, и бумага трещала на сгибе. Катя вытащила из-под стопки страницу за август и ткнула пальцем в строчку с комментарием.

– Лизе на купальник, – прочитала она вслух. – Не спорь. Ты кому это пишешь, Вова? Кто там с тобой спорит про купальник?

Вова замолчал и опустился на табуретку, ту самую, на которую вчера летело ее пальто, и некоторое время разглядывал выкатившееся под стол яблоко.

– Ну есть Олеся, – сказал он наконец и поднял на нее глаза. – Есть. Довольна теперь? Только не надо делать из этого конец света. Я из семьи никуда не ухожу, я тебе ничего такого не говорил. Миша при мне, ты при мне, все как было.

– Все как было, – повторила Катя.

– Ну да. Это вообще другое, это к нам с тобой отношения не имеет.

Катя схватила со стола ключ и сжала его так, что резиновая клубника смялась в кулаке, и только по соленому вкусу на губах заметила, что плачет. Голос при этом у нее оставался ровным, почти деловым.

– Мне сейчас неинтересно, сколько у вас это длится и где вы там встречаетесь, – сказала она. – Мне вообще про тебя с ней сейчас неинтересно. Ответь мне на один вопрос, Вова, только на один. Почему деньги за мою машину лежат у нее?!

Вова наклонился, достал из-под стола яблоко, повертел его в руках и положил на распечатку, прямо на строчку со ста восемьюдесятью тысячами.

***

– Потому что ей надо было срочно, а у меня не было, – сказал Вова, не поднимая глаз от яблока. – Хозяин квартиры уперся и сказал, что или она платит за четыре месяца вперед, или в понедельник выносит вещи на лестницу. У нее ребенок, Кать. Куда она с ребенком пойдет в середине сентября, когда школа уже началась?

– А я тут при чем? Моя машина тут при чем?!

– А где мне было взять? Кредит мне не дают, я за свою еще два года плачу. Я же не насовсем забрал, я с декабрьской премии все верну до копейки. Ты бы вообще ничего не заметила, если бы со страховкой не полезла.

– То есть плохо то, что я со страховкой полезла?

– Я этого не говорил! – Вова вскочил и махнул рукой так, что задел пакет, и яблоки покатились по полу. – Я сказал, что помог! Человеку было плохо, ребенок там маленький, я помог семье! Я что, должен был смотреть, как их на улицу выставляют?

Он услышал, что сказал, и замолчал на полуслове, но Катя уже повторила за ним это слово вслух, медленно, по слогам. Потом она подняла с пола пакет, собрала в него раскатившиеся яблоки и вытряхнула все в мусорное ведро под раковиной.

– Мать же передала, ты чего творишь?!

– Отвези ей обратно и спроси, какой из твоих семей она их передавала.

Спать Вова лег на диване в зале и до двух ночи с кем-то переписывался, прикрывая экран ладонью. Катя слышала через стену, как телефон тихонько вибрирует, и каждый раз переворачивала подушку на холодную сторону.

В понедельник после работы она поехала к Ивану на двух автобусах, через весь город, в его гараж у кольцевой. Иван обслуживал ее машину шесть лет, с первой замены масла, и сразу вытер руки тряпкой, когда увидел Катю в воротах.

– Я думал, вы вместе решили, – сказал он, едва она начала рассказывать. – Вова мне звонил числа пятнадцатого, спрашивал, как быстро можно продать. Я ему говорю, выставляй нормально, недели две-три постоит, и девятьсот с лишним возьмешь спокойно. А он говорит, мне за два дня надо, хоть за сколько. Я еще удивился, говорю, Катя-то в курсе? Он сказал, что в курсе, что вы на новую копите.

– За два дня, – повторила Катя.

– Погоди, сейчас покажу.

Иван полистал телефон и протянул ей экран. Ее машину уже выставил перекупщик за девятьсот сорок тысяч, с фотографиями на фоне какого-то ангара. На четвертом снимке, на заднем стекле, был виден зеленый динозавр, которого Миша наклеил в первом классе и которого Катя так и не смогла отковырять, потому что сын каждый раз устраивал истерику.

– Он даже торговаться не пытался, – сказал Иван. – Перекупы таких любят, кто за день хочет. А свою он, кстати, даже не предлагал продать, хотя она у него новее.

– Свою он продать не может, она в залоге у банка.

Катя увеличила фотографию пальцами, пока динозавр не занял весь экран, и сделала скриншот. Потом она спросила, сможет ли Иван письменно подтвердить, что Вова звонил ему пятнадцатого и говорил про два дня. Иван почесал затылок, вздохнул и сказал, что в суде врать не станет, если до суда дойдет.

Вова в тот вечер пришел раньше обычного, с тортом из кулинарии, и сам поставил его в холодильник. Он сел напротив Кати, сложил руки на столе, как на собеседовании, и заговорил быстро, будто выучил текст по дороге.

– Короче, я все решил. С Олесей я заканчиваю, это уже без разговоров. Деньги верну, я узнавал, могу кредитку на триста оформить, остальное с премии. Хочешь, расписку напишу, хоть сейчас.

– Пиши.

– Напишу, напишу. – Он помолчал и покрутил на пальце обручальное кольцо. – Только одна просьба, Кать. Ты Олесе не говори, что машина твоя была. Я ей сказал, что продал отцовскую, которая в гараже стояла.

– У твоего отца никогда не было машины.

– Ну она-то этого не знает! Она начнет переживать, возвращать мне по пять тысяч, а ей Лизку кормить не на что. Зачем человеку лишнее?

– Ты и ей наврал.

– Я ей не наврал, я просто не уточнил.

Катя взяла телефон, при нем нашла номер двоюродной сестры и нажала вызов. Ира ответила сразу, на фоне у нее орал телевизор и лаяла собака.

– Ир, забери Мишку к себе до среды. Нет, никто не умер. Мне надо с Вовой поговорить так, чтобы Мишка этого не слышал.

– Заберу, – сказала Ира. – А в среду я сама к вам приеду, и не спорь.

Вова дождался, пока она положит трубку, и спросил, зачем впутывать родню в их личное дело. Катя положила перед ним чистый лист и ручку и напомнила, что он обещал написать расписку.

В среду Ира пришла в рабочей флиске, с собакой на поводке, потому что ее не с кем было оставить, и собака сразу улеглась под столом у Вовиных ног. Вова посмотрел на собаку, потом на Иру, и лицо у него стало кислым.

– А она тут зачем? Это наше семейное дело.

– Семейное, – кивнула Ира и села, не снимая куртки. – Отлично, давай про семью. Вов, ты когда деньги Олесе переводил, ты с кем из семьи посоветовался?

– Это вообще не твое дело!

– Ты продал Катину машину и называешь это семейным решением, а кому отдать деньги, решал один. Где тут семья, покажи мне?

– Да вы с ума сошли обе! – Вова грохнул ладонью по столу, и собака под столом заворчала. – Двенадцать лет брака из-за железки в помойку! Катя, ты слышишь себя вообще? Из-за денег ты семью рушишь!

– Я спросила тебя, сколько ты ей еще должен, – сказала Катя. – Ты мне так и не ответил.

– В смысле должен?

– В прямом. Ты ведь ей что-то пообещал, раз пятого числа восемнадцать с половиной уходят с февраля.

Вова открыл холодильник, увидел там нетронутый торт и с силой захлопнул дверцу. Потом он сел обратно и заговорил тише, глядя на собаку, которая положила морду ему на ботинок.

– Ее с ресепшена сокращают с ноября. Я сказал, что буду платить за квартиру, пока она другую работу не найдет.

– До какого времени? – спросила Ира.

– Ну пока не найдет.

– То есть ты две квартиры тянешь, – Ира загнула палец. – Одну на Катину зарплату, вторую на Катину машину. А сам ты тогда на что живешь, Вова?

Вова сказал, что Ира всегда его ненавидела, и встал из-за стола. Катя тоже поднялась, взяла его телефон, который лежал экраном вниз рядом с сахаром для чая, и протянула ему.

– Звони Олесе. Сейчас, при мне, на громкой связи. Расскажи ей сам, откуда деньги.

– Ты больная?

– Звони, или я позвоню сама. Номер у меня есть, он в выписке.

Вова долго держал телефон в руке, потом нажал вызов и положил его на стол между хлебницей и Ириной кружкой. Олеся ответила после второго гудка, и голос у нее был веселый, с набитым ртом.

– Вов, привет! Лизка спрашивает, ты в субботу на выступление придешь? Она тебе место в первом ряду заняла.

– Олесь, тут Катя рядом, – сказал Вова. – Она слышит.

– Ну и что? – удивилась Олеся. – Вы же все обсудили. Ты сам говорил, что она согласна, что ты к нам переедешь после Нового года, когда у Миши четверть закончится. Ты говорил, вы уже полгода как соседи живете.

Ира медленно отодвинула свою кружку подальше от телефона. Катя наклонилась над столом.

– Олеся, это Катя. Мы с ним живем в одной комнате и в одной кровати, и про вас я узнала в субботу из его выписки. Никакого переезда я не обсуждала.

На том конце долго молчали, только слышно было, как где-то рядом бубнит мультик.

– А машина? – спросила Олеся совсем другим голосом. – Он сказал, это отцовская, из гаража, она там десять лет гнила.

– Машина была моя. Я ее купила за год до свадьбы на свои деньги, а он продал ее по доверенности, пока я думала, что она в сервисе.

– Вова, ты что, совсем?! – закричала Олеся. – Ты мне за чужую машину квартиру оплатил? Я Лизке сказала, что дядя Вова с нами жить будет! Ты понимаешь, что я ей сказала?!

Вова схватил телефон, чтобы снять громкую связь, но Олеся уже сбросила. Через минуту на экране всплыло сообщение, короткое, в одну строчку, где она просила его не приходить в субботу. Вова сидел с телефоном в руке и смотрел в стену над холодильником, а собака под столом зевнула и перевернулась на бок.

– Ну вот, Вова, – сказала Ира и застегнула куртку. – Теперь обе твои семьи в курсе.

Через неделю Катя открыла счет в другом банке и написала заявление в бухгалтерии, чтобы зарплату переводили туда. Юристка в консультации на Ленина, полная женщина с тремя телефонами на столе, сказала, что машину по доверенности вернуть почти невозможно, а вот деньги от продажи можно будет учесть при разделе, особенно с переписками и показаниями Ивана. Квартиру в ипотеке, объяснила она, будут делить отдельно, и долг тоже, так что пусть Катя сохраняет все чеки за платежи.

Вечером Катя попросила Вову пожить у матери. Он кричал, что это и его квартира тоже, что он за нее платил, что она выгоняет отца из дома при сыне. Катя достала из ящика стопку квитанций по ипотеке за четыре года и разложила их на столе веером, как карты. Вова посмотрел на квитанции, сгреб в спортивную сумку рубашки и зарядки и уехал, оставив в шкафу зимнюю куртку и коробку с инструментами.

Первые две недели он писал ей каждый вечер. Он спрашивал, остыла ли она, присылал фотографии Мишиных грамот из школы, которые Катя сама ему пересылала, и один раз прислал рецепт ее же собственного пирога с капустой. Катя отвечала только про Мишу, про родительское собрание и про то, кто в субботу везет сына на плавание.

Машину она нашла через Ивана, восьмилетнюю белую малолитражку с вмятиной на заднем крыле, за четыреста двадцать. В банке менеджер, совсем молодая девочка с длинными ногтями, распечатала график платежей и спросила, будет ли созаемщик.

– Нет, – сказала Катя. – Я одна плачу.

– Тогда платеж выходит четырнадцать двести, это почти треть вашего дохода. Вы уверены, что потянете?

– Восемнадцать с половиной люди тянут, а у меня всего четырнадцать.

Девочка не поняла, но переспрашивать не стала и протянула ей ручку.

В начале ноября Вова приехал забрать зимнюю куртку и инструменты. Катя как раз подъезжала к дому с Мишей, который сидел рядом с рюкзаком на коленях и с мокрыми после бассейна волосами. Вова стоял у подъезда с коробкой и смотрел, как белая малолитражка неловко, с третьего раза, встает между его машиной и мусорными баками.

– Это что? – спросил он, когда Катя вышла.

– Машина моя.

– В кредит взяла? – Он поставил коробку на капот своей машины и обошел малолитражку кругом, разглядывая вмятину. – Кать, ну зачем? Мы бы вместе что-нибудь придумали. Я же сказал, что с премии верну. Сели бы, посчитали нормально, как семья...

– Теперь я сама решаю, какую машину покупать и кому помогать за свои деньги, – сказала Катя. – Ты коробку забирай, у тебя капот поцарапается.

Вова постоял, держа руку на коробке, и посмотрел на Мишу, который вылез из машины и делал вид, что ищет что-то в рюкзаке. Он сказал сыну, что заедет за ним в субботу, сунул коробку в багажник и уехал, ни разу не посигналив на выезде со двора.

– Пап больше не будет жить с нами? – спросил Миша, все еще копаясь в рюкзаке.

– Будет приезжать по субботам, ты же слышал.

Миша кивнул, достал из рюкзака какую-то наклейку, зеленого динозавра из нового набора, и спросил, можно ли приклеить его на заднее стекло. Катя сказала, что можно, только ровно. Пока сын пыхтел над стеклом, она вытащила из кармана запасной ключ от проданной машины, сняла с него резиновую клубнику и долго натягивала брелок на новое кольцо, сломала ноготь, но все-таки нацепила его рядом с ключом от белой малолитражки.