Говорят, между детьми не выбирают, но тут мать явно определилась: сын у неё любимчик, а на дочь ей вообще наплевать..
Запах пирогов с яблоками и корицей, густой и теплый, заполнял старую просторную квартиру. На кухне было жарко от работающей духовки, но окно открывать запрещалось: «Тесто осядет, Лена, ты что, не понимаешь?»
Елена, женщина сорока пяти лет с мягкими, чуть уставшими чертами лица, молча вытерла лоб тыльной стороной ладони. Она резала оливье уже второй час. Кубики картофеля, моркови, колбасы должны были быть идеальными — миллиметр к миллиметру.
— Леночка, ну кто так режет? — раздался от дверей скрипучий, но полный командирских ноток голос Анны Николаевны. Ей было семьдесят два, и она выглядела безупречно: свежая укладка, строгая блузка, нить жемчуга. — Паша любит, чтобы помельче. Он терпеть не может, когда картошка кусками.
— Мам, я режу так же, как всегда, — спокойно ответила Елена, не поднимая глаз от доски.
— Вот именно, как всегда. Как попало! — Анна Николаевна подошла к столу, критически оглядела миску и вздохнула с таким видом, будто несла на плечах скорбь всего мира. — Ладно, оставь. Сама дорежу. Иди лучше хрусталь протри. И скатерть достань, ту, белую с кружевом.
— Мам, это просто ужин. Зачем белую скатерть? Паша же с детьми приедет, они обязательно что-нибудь прольют.
— Это не «просто ужин»! — возмутилась мать, прижимая руки к груди. — Мой сын приезжает. Он так много работает, так устает. Ему нужен праздник. А ты вечно всё хочешь упростить. Тебе бы только на клеенке есть.
Елена промолчала. Спорить с Анной Николаевной было не просто бесполезно — это было равносильно попытке перекричать ветер. Она вымыла руки, вытерла их кухонным полотенцем и пошла в гостиную за хрусталем.
В голове привычно, по наезженной колее, покатились мысли. «Мой сын». Не «твой брат», не «наш Паша». Для Анны Николаевны в мире существовал только один свет в окошке — Павел. Золотой мальчик, младшенький, поздняя радость. Разница между Еленой и Павлом составляла всего четыре года, но казалось, что они родились на разных планетах.
Елена помнила это с детства. Если Паша разбивал коленку, в доме объявлялось чрезвычайное положение. Доставалась зеленка, мать дула на ранку, отец бежал за мороженым в качестве утешения. Если падала Лена, ей говорили: «Не реви, ты же большая девочка. Иди умойся и не порть колготки».
Когда пришло время поступать в институт, Лена выбрала педагогический — туда было проще пройти на бюджет. «У нас нет денег на репетиторов, Лена, ты же понимаешь. Паше скоро поступать, нам надо копить», — сказала тогда мать. Лена понимала. Она всегда всё понимала. Через четыре года, когда Павел с треском провалил экзамены в престижный технический вуз, деньги магическим образом нашлись и на репетиторов, и на платное отделение. «Мальчику нужна профессия, ему семью кормить!» — безапелляционно заявила Анна Николаевна.
— Лена! Ты уснула там над бокалами? — голос матери вырвал её из воспоминаний.
— Несу, мам!
Она расставила тарелки, разложила приборы. Взглянула на свое отражение в стекле серванта. Обычная женщина. Не красавица, но и не дурнушка. Двое своих детей, муж, работа завучем в школе. Вся её жизнь была построена на чувстве долга и ответственности. Вся её жизнь была попыткой заслужить то, что Паша получал просто по праву рождения.
Раздался звонок в дверь. Анна Николаевна, забыв про больные колени, птицей полетела в прихожую.
— Пашенька! Сыночек! — раздалось оттуда.
Елена вышла в коридор следом. Павел, высокий, полноватый мужчина в дорогом, но слегка помятом костюме, принимал объятия матери с ленивой снисходительностью царя.
— Привет, мам. Осторожнее, рубашку помнешь, — он слегка отстранился. — Ленка, привет. А где Оля с детьми? — спросила мать, заглядывая ему за спину.
— А, Оля... Оля с подругами куда-то ушла. Детей к теще отвезли. Я один. Заехал на часок, времени в обрез.
Лицо Анны Николаевны на секунду вытянулось, но тут же озарилось прежним обожанием.
— Ну и слава богу! Хоть посидим спокойно, поговорим. Проходи, мой родной, проходи. Лена, давай горячее!
Они сели за стол. Точнее, сели Анна Николаевна и Павел. Елена курсировала между кухней и гостиной, принося тарелки, убирая грязную посуду, подливая компот.
— Пашенька, бери рыбку. Я сама солила. А вот пирожок, твой любимый. Как на работе? Как твой бизнес? — ворковала мать.
Павел ел жадно, не забывая при этом жаловаться. Бизнес шел тяжело, партнеры подводили, налоги душили, машина требовала дорогого ремонта. Анна Николаевна слушала, приоткрыв рот, и то и дело хваталась за сердце.
— Бедный мой мальчик. Как же на тебе всё держится... — причитала она. — Лена, ну что ты стоишь с этим соусником? Сядь уже, мельтешишь перед глазами!
Елена села на самый край стула.
— Паш, а ты к нам на дачу в выходные приедешь? — спросила она. — Надо бы крышу на сарае подлатать. Муж мой один не справляется, тяжело листы поднимать.
Павел поморщился, прожевывая кусок буженины.
— Какая дача, Лен? Я на выходных в Москву лечу, по делам. Да и вообще, кому нужна эта дача? Там земляника одна, да комары.
— Как кому? — тихо сказала Елена. — Мама там всё лето проводит. Детям там хорошо.
— Вот именно об этом я и хотел поговорить, — Павел отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и посмотрел на мать. — Мам. Дело есть.
Анна Николаевна вся подобралась, готовая внимать.
— Мне деньги нужны. Срочно. Кредиторы давят, если через месяц не отдам крупную сумму — дело труба. Бизнес потеряю, квартиру в залог заберут.
В комнате повисла тяжелая тишина. Анна Николаевна побледнела.
— Боже мой... Пашенька... Сколько нужно? У меня есть сбережения, там тысяч триста...
— Мам, какие триста? Там счет на миллионы, — он нервно барабанил пальцами по столу. — В общем, я тут подумал... Надо дачу продавать.
Елена замерла. Дача. Старый, добротный дом, который строил еще их отец. Яблоневый сад, который Елена выхаживала своими руками. Место, куда она каждое лето возила своих детей, чтобы они дышали свежим воздухом, потому что на море денег не было.
— Паша, ты в своем уме? — голос Елены дрогнул, но она заставила себя говорить твердо. — Это мамина дача. Наша дача. Как можно её продавать?
— А что делать? — Павел обернулся к ней, в его глазах блеснуло раздражение. — Тебе легко рассуждать, сидишь на своей школьной зарплате, ни за что не отвечаешь! А у меня люди, ответственность!
— У тебя дорогие курорты и машина бизнес-класса, — парировала Елена. — Продай машину.
— Не лезь в мои дела! — рявкнул брат.
— Тихо! Оба замолчите! — Анна Николаевна стукнула ладонью по столу. Скатерть с кружевом дрогнула. Она посмотрела на Павла. В её взгляде была смесь страха за сына и решимости. — Паша. Я всё поняла. Завтра же позвоню риелтору. Соседка говорила, у нее есть знакомый хороший.
Елена не могла поверить своим ушам.
— Мама... Ты серьезно? Ты отдашь ему дачу? А как же мы? Как же внуки? Ты же сама говорила, что жить без земли не можешь!
Анна Николаевна посмотрела на дочь так, словно видела её впервые. Взгляд её был холодным, отчужденным.
— Елена. Дача — моя. И я вправе распоряжаться ей так, как считаю нужным. Мой сын в беде. А ты думаешь только о своих клубничных грядках. Какая же ты эгоистка.
Слово «эгоистка» повисло в воздухе, гулкое и несправедливое.
Елена смотрела на мать. Она вспомнила, как в прошлом году Анна Николаевна лежала с воспалением легких. Павел не приехал ни разу — был в Таиланде, «перезагружался». Елена брала больничный, ставила уколы, мыла маму с губкой, варила бульоны, не спала ночами.
Она вспомнила, как пять лет назад они с мужем брали ипотеку на крошечную «двушку». Они просили в долг у матери хотя бы небольшую сумму на первоначальный взнос. Анна Николаевна тогда сказала: «Денег нет, я Паше помогаю машину менять, у него статус, ему на старой стыдно».
Всё это пронеслось перед глазами Елены за долю секунды. Десятилетия обид, непролитых слез, проглоченных комков в горле. Всю жизнь она бежала за матерью, протягивая ей свое сердце на ладонях, надеясь, что та наконец-то посмотрит на неё и скажет: «Какая ты у меня хорошая, доченька».
И вдруг, именно в этот момент, сидя за столом, накрытым белой скатертью, среди запаха яблочных пирогов и невыносимой несправедливости, Елена почувствовала... свободу.
Внутри неё что-то с тихим, сухим хрустом оборвалось. Та самая невидимая пуповина, которая десятилетиями тянула из неё соки, заставляя быть удобной, правильной, услужливой.
Она не стала кричать. Не стала плакать или бить тарелки из сервиза. Она просто встала.
— Что ж, — голос Елены звучал ровно, без единой эмоции. — Это твое право, мама. Продавай дачу.
Она аккуратно задвинула стул.
— Ты куда? — нахмурилась Анна Николаевна. — Мы еще чай не пили. Я торт купила.
— Я пойду, мам. У меня свои дела.
— Какие еще дела на ночь глядя? Ты же посуду не помыла! И вообще, что за демонстрации?
— Посуду помоет Паша, — сказала Елена, глядя прямо в глаза брату. Тот удивленно вскинул брови. — Или ты сама. Вы же семья. А я пошла.
Она вышла в прихожую, надела пальто. Анна Николаевна выскочила следом, уже начиная сердиться по-настоящему.
— Лена, вернись немедленно! Что за хамство? Я тебя воспитывала не для того, чтобы ты матери грубила! Ты всегда была неблагодарной!
Елена обернулась. Она посмотрела на стареющую, рассерженную женщину, которая дала ей жизнь, но так и не дала любви.
— Нет, мама, — тихо ответила Елена. — Я всегда была удобной. Но больше не буду.
Дверь за ней закрылась.
Прошел год.
Осень в Санкт-Петербурге выдалась сырой и холодной. Дожди хлестали по стеклам старой квартиры на Петроградской. Внутри было тихо.
Анна Николаевна сидела в кресле, укутав ноги пледом. Дачу она продала. Деньги отдала Павлу. Он закрыл долги, пообещал купить ей путевку в санаторий в качестве благодарности, и... пропал. Сначала звонил раз в неделю, потом раз в месяц. Последние два месяца телефон его был недоступен, а невестка Оля сухо отвечала: «Павел в командировке, мы сами не знаем, когда вернется. Нам сейчас не до вас, Анна Николаевна».
Здоровье резко пошатнулось. Подводило давление, суставы ныли так, что дойти до кухни было подвигом. Квартира, когда-то полная жизни, теперь казалась огромным склепом.
В дверь позвонили.
Анна Николаевна, опираясь на палочку, с трудом дошаркала до прихожей.
На пороге стояла Елена. В руках у неё были два больших пакета с продуктами.
— Здравствуй, мама, — сказала она спокойно.
— Леночка... — у Анны Николаевны задрожали губы. Впервые за долгое время она почувствовала жгучий стыд. — Ты пришла...
Елена прошла на кухню, начала выкладывать продукты. Молоко, творог, лекарства, курица для бульона.
— Я принесла продукты. Рецепты твои обновила, таблетки на месяц купила, — деловито говорила она, не глядя на мать. — Завтра придет женщина, Галина. Я наняла её, она будет приходить три раза в неделю: убираться, готовить и помогать тебе мыться. Я всё оплатила.
Анна Николаевна стояла в дверях кухни, комкая край кофты.
— Лена... Доченька... А как же ты? Посиди со мной. Выпьем чаю. Я пирог испекла... Ну, попыталась испечь.
Елена остановилась. Посмотрела на мать. Взгляд её не был ни злым, ни мстительным. Он был прозрачным.
— У меня нет времени, мама. У мальчиков секции, у мужа проект, на работе конец четверти. Я буду звонить тебе по выходным. Если что-то срочное — звони Галине, её номер я повесила на холодильник.
— Лена, ты что, обижаешься из-за той дачи? — Анна Николаевна всхлипнула. — Ну прости меня, старую дуру! Я же как лучше хотела... Паше надо было помочь. А он... он трубку не берет.
Материнские слезы, которые раньше рвали сердце Елены в клочья, сейчас вызывали лишь тихую грусть. Как будто она смотрела грустное кино про чужих людей.
— Я не обижаюсь, мама, — мягко сказала Елена. И это была правда. Обида ушла вместе с надеждой. — Ты сделала свой выбор. Всю жизнь делала. Я просто приняла его.
— Но ты же моя дочь! — в отчаянии крикнула Анна Николаевна. — Мы же семья!
— Да, — кивнула Елена. — Я твоя дочь. Поэтому я никогда не оставлю тебя голодной и прослежу, чтобы у тебя были лекарства и уход. Это мой сыновний... точнее, дочерний долг. И я его выполню. Но любовь, мама... Любовь по долгу не появляется.
Елена взяла свою сумочку.
— Поправляйся. Галина придет завтра в десять.
Она ушла, оставив Анну Николаевну стоять посреди пустой кухни. На столе лежали аккуратно разложенные лекарства, чеки и телефон чужой женщины, которая теперь будет за ней ухаживать.
Анна Николаевна посмотрела на старый сервант, за стеклом которого всё еще пылился хрусталь. Тот самый, который Елена протирала перед каждым приходом Паши. Ей вдруг невыносимо захотелось услышать голос дочери. Не этот холодный, вежливый тон, а тот — теплый, немного заискивающий, полный надежды заслужить похвалу.
Она подошла к телефону, сняла трубку и набрала номер Павла.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — ответил ей бездушный механический голос.
Анна Николаевна медленно положила трубку. В квартире стояла звенящая тишина. Только сейчас, на пороге старости и одиночества, она поняла одну страшную вещь.
Любимчика она выбрала сама.
Но старость она будет делить только с собой. И с холодным, безупречно исполненным долгом той, на которую ей всегда было наплевать.
Не забудьте поддержать статью лайком и присоединиться к нашему сообществу. Для нас это не просто приятный знак внимания, а настоящая мотивация продолжать работать, искать новые интересные темы и создавать для вас еще больше материалов. Мы искренне ценим каждого, кто остается с нами, читает наши публикации и поддерживает нас своей активностью. Спасибо, что вдохновляете нас двигаться дальше!