Ольга сидела напротив Андрея и смотрела на телефон, который лежал между ними экраном вверх, рядом с тарелкой сырников. Сырники Андрей нажарил сам, в половине седьмого утра, впервые за девять лет брака, и почти все они пригорели с одного бока. На экране была открыта переписка, и последнее сообщение от Киры заканчивалось словами скучаю уже и смешной рожицей с высунутым языком.

Андрей уже дважды тянулся погасить экран, и оба раза Ольга молча возвращала телефон пальцем на середину стола.

– Оль, ну хватит, – сказал он и задвигал ногой под столом, как школьник. – Сколько можно это перечитывать? Ты уже наизусть все знаешь.

– Я читаю, чтобы ты видел, как я читаю.

– Зачем это?

– Затем, что ты третий день ходишь по квартире с таким лицом, будто у нас трубу прорвало, а ты ее уже починил и ждешь спасибо.

Андрей подвинул к ней тарелку, она к сырникам не притронулась.

– Я же сам все рассказал, – сказал он. – Сам, Оль. Ты бы и не узнала ничего.

– Ты рассказал, когда я спросила, почему ты даже в ванную ходишь с телефоном и кладешь его экраном вниз.

– Но рассказал же!

Он сказал это громко, потом спохватился, посмотрел на стену, за которой жили соседи, и заговорил почти шепотом, наклонившись к ней через стол.

– Это же можно как-то забыть? Ну, не сразу, я понимаю, не за неделю. Но вообще можно же?

Ольга подняла глаза и долго смотрела на него, так долго, что Андрей начал улыбаться неуверенной улыбкой человека, который не знает, шутят с ним или нет.

– Забыть, наверное, можно, – сказала она. – Отменить нельзя.

Андрей закивал часто и с облегчением, словно ему сообщили, что анализы в порядке. Он протянул руку к ее руке, но Ольга переложила ладонь на телефон.

– Вот и я про то же, – заторопился он. – Потихоньку, по чуть-чуть...

– Ты не дослушал. Если ты хочешь, чтобы у нас осталась семья, то теперь условия ставлю я.

Андрей перестал кивать и откинулся на спинку стула.

– В смысле условия? Какие еще условия, Оль, мы что, ипотеку оформляем?

– Можешь считать, что оформляем.

Она говорила ровно, глядя в одну точку на его подбородке, как будто читала с листа. Никаких удаленных переписок, ни сегодня, ни через год. Никаких паролей, которых она не знает. Никаких встреч с Кирой, даже если та будет стоять под окнами и рыдать, даже если просто кофе на пять минут.

– Да господи, да хоть сейчас! – Андрей схватил телефон. – Вот, смотри, я ее вообще удалю, чтобы тебе глаза не мозолила...

– Не трогай.

Он замер с пальцем над экраном.

– Это и есть первое условие, Андрей. Ты ничего не удаляешь. Ни ее, ни меня, ни эти три дня.

Он положил телефон обратно, аккуратно, двумя руками, как горячую сковородку.

– Ладно. Что еще?

– Еще ты поедешь к моим родителям и сам им расскажешь, почему полгода врал их дочери и почему теперь просишь ее остаться.

Андрей вскочил так резко, что стул проехал ножками по плитке с визгом.

– Ты хочешь, чтобы я перед твоими родителями унижался?! Перед Виктором Петровичем? Да он меня двенадцать лет еле терпит, он же только этого и ждал!

– Я хочу, чтобы ты хоть раз сам понес то, что натворил.

– А ты, значит, ничего нести не будешь? Тебе что, ты у нас пострадавшая, тебя мама пожалеет, папа по голове погладит!

Ольга встала тоже, и голос у нее сорвался на крик, которого она сама от себя не ждала.

– Пожалеет?! Я маме три месяца по телефону рассказывала, как ты устаешь на объекте, как тебя начальство гоняет, как ты в субботу опять на работе! Три месяца, Андрей! Я им врала вместе с тобой и даже не знала, что вру!

Андрей махнул рукой, сел, взял пригоревший сырник, разломил его пополам и так и держал две половинки в руках, глядя в стол.

– А если я откажусь? – спросил он наконец.

– Тогда тебе ничего рассказывать не придется. Я сама расскажу, только тебя рядом уже не будет.

Андрей положил половинки сырника на край тарелки и долго не поднимал головы. Телефон с открытой перепиской так и лежал между ними, и никто его больше не трогал.

На следующий день он вернулся с работы раньше обычного, разулся в коридоре и прошел на кухню, не снимая куртки. Телефон он положил перед Ольгой с таким видом, будто вручал ей ключи от квартиры.

– Вот. Смотри что хочешь. С Кирой я больше не общаюсь, вообще, ни одного сообщения, можешь проверить.

– А пароль?

– Что пароль?

– Ты его поменяешь и скажешь мне?

Андрей снял наконец куртку и повесил ее на спинку стула, хотя вешалка висела в двух шагах.

– Нет. Не поменяю. Оль, я тебе телефон в руки даю, открытый, бери, листай. Ты же сама сказала, что хочешь доверия. Вот тебе доверие, на, держи!

– Доверие нельзя вот так вручить, Андрей, как сдачу в магазине.

– А как его можно?! Ты скажи, как, я сделаю!

Ольга отодвинула телефон обратно к нему, к самому краю стола.

– Я не собираюсь всю жизнь проверять твой телефон. Мне противно даже думать, что я буду по вечерам сидеть и листать твои чаты. Вопрос вообще в другом.

– В чем?

– В том, готов ли ты сам сделать то, что надо, чтобы я хоть когда-нибудь перестала об этом думать. Сам, без того, чтобы я стояла над тобой.

Андрей фыркнул и забрал телефон.

– Тебе в радость, да? Гонять меня по углам, как пацана?

Ольга как раз разбирала пакет с продуктами, и банка с горошком вылетела у нее из рук прямо в раковину.

– В радость?! Я третью ночь сплю на диване в зале, потому что не могу лечь туда, где ты лежишь! Я на работе сегодня отчет два раза отправила не тому человеку! Мне в радость, Андрей?!

Он ничего не ответил, ушел в комнату и включил телевизор на футбол, громко, на весь дом, и просидел перед ним до ночи, хотя Ольга знала, что футбол он не любит.

Через два дня утром, когда Ольга собиралась на работу, Андрей зашел на кухню уже одетым, положил телефон на стол рядом с ее сумкой и показал экран.

– Новый пароль четыре семерки два ноля. Запомнила?

– Я не просила.

– Я знаю.

Он вышел, хлопнул входной дверью, а через минуту позвонил в домофон, потому что забыл ключи от машины. Ольга молча сняла их с крючка и вынесла на лестничную площадку.

К родителям поехали в воскресенье. Всю дорогу Андрей держал руль двумя руками и переключал радиостанции, ни на одной не задерживаясь дольше куплета.

Дверь открыл Виктор Петрович, в фартуке поверх домашней рубашки, с полотенцем на плече. Он посмотрел на дочь, потом на зятя, который стоял на шаг позади с пакетом мандаринов, и медленно снял полотенце с плеча.

– Галя, – крикнул он в глубину квартиры, – погоди с пирогом. Потом.

Галина Сергеевна все равно вышла из кухни, вытирая руки, увидела их лица и остановилась в дверях. Сели в большой комнате, на диван и на два стула. Ольга выбрала стул у окна, подальше от мужа, и положила руки на колени.

– Андрей вам сам скажет, – сказала она. – Я не буду.

Андрей поставил пакет с мандаринами на пол, потом зачем-то поднял его и поставил на тумбочку.

– Тут такое дело... У нас был сложный период, вы, наверное, замечали. Я много работал, и в общем... Я какое-то время общался с одной женщиной. Ну, близко общался. Это было ошибкой, я сейчас все понимаю, и я...

– Общался, – повторил Виктор Петрович и сложил полотенце на коленях вчетверо. – Общаются, Андрей, с сантехником из ЖЭКа. Ты взрослый мужик, тебе сорок лет. Назови своими словами, что ты сделал.

Андрей покраснел до ушей и посмотрел на Ольгу. Ольга смотрела на пакет с мандаринами и не собиралась ему помогать.

– Я изменял Оле, – сказал он. – Полгода. Говорил, что задерживаюсь на объекте, а сам ездил к ней. По субботам тоже к ней. Когда Оля вам звонила и говорила, что я на работе, я был у нее.

Галина Сергеевна охнула и ударила полотенцем по подлокотнику дивана, раз, другой, будто прихлопывала муху.

– Я тебе пирог в контейнере передавала! – закричала она. – С капустой, ты ж с капустой любишь! Ты его там у нее ел, что ли?!

– Мама, – тихо сказала Ольга.

– Что мама?! Я же ей звонила, Витя, я же ей говорила, береги его, он устает, он у тебя на износ работает!

Она заплакала некрасиво, в голос, и вышла на кухню, задев плечом косяк. Виктор Петрович сидел неподвижно и только разглаживал полотенце большим пальцем.

– Дальше что? – спросил он, не глядя на зятя.

– Оля поставила условия. Я их выполняю.

– Вот и выполняй.

Больше он за весь вечер ничего не сказал. Андрей рассказывал еще минут двадцать, путаясь в месяцах, и никто его не перебивал.

В прихожей Андрей никак не мог попасть рукой в рукав куртки. Галина Сергеевна вышла с контейнером, в котором лежал тот самый пирог, Андрей машинально протянул к нему руку, но она отдала контейнер дочери. На лестнице, между третьим и вторым этажом, Андрей остановился. Лицо у него было серое, губы сухие.

– Теперь ты довольна? – спросил он.

– Нет, – сказала Ольга. – Но теперь хотя бы никто не делает вид, что ничего не случилось.

Через месяц, во вторник вечером, Ольга гладила его рубашки, когда Андрей зашел в комнату и остановился в дверях с телефоном в руке. Он стоял так долго, что утюг успел щелкнуть, остывая.

– Кира написала, – сказал он.

Ольга поставила утюг на подставку и выпрямилась. Андрей подошел и повернул к ней экран. Первые строчки было видно сразу: хотела бы встретиться, спокойно поговорить, как взрослые люди, потому что я так и не поняла, почему ты все оборвал вот так, за один день. Дальше сообщение уходило за край экрана.

Ольга дернулась было взять телефон, даже руку подняла, и тут же убрала ее в карман халата.

– Читай дальше, если хочешь, – сказал Андрей.

– Не хочу.

– Оль, ну скажи, что мне делать.

– Если ты хочешь ей ответить, отвечай. Ты взрослый мужик, сорок лет, папа тебе уже объяснял. – Она снова взяла утюг. – Только потом не рассказывай мне, что случайно опять оказался в этой истории.

Андрей сел на край кровати спиной к ней. Ольга слышала, как он печатает, стирает, снова печатает, и делала вид, что ровняет воротник, хотя воротник давно был ровный. Потом он прочитал вслух, глухо, не поднимая глаз от экрана:

– Мы закончили. Возвращаться я не собираюсь. Больше мне не пиши.

Он нажал отправить, открыл ее контакт, прокрутил вниз и нажал заблокировать, а потом еще раз подтвердил, потому что телефон переспросил, уверен ли он. Ольга видела это краем глаза, но ничего не сказала. Она перевернула рубашку на другую сторону, прошлась утюгом по рукаву и повесила ее на плечики, в шкаф, на его половину.

***

К весне жизнь снаружи стала похожа на обычную. Андрей уезжал на объект к восьми, Ольга сдавала свои отчеты и по четвергам ходила в бассейн, который купила себе абонементом еще в январе, не посоветовавшись с ним. По выходным они иногда выбирались за город, к его другу на дачу или просто на озеро, и там Андрей жарил мясо, а Ольга сидела в машине с открытой дверью и разгадывала кроссворд. В спальню она вернулась в конце февраля, молча, однажды вечером перенеся туда свою подушку с дивана.

Разговаривать друг с другом им было труднее всего. Любой вопрос про то, как прошел день, звучал у них как допрос, и Андрей отвечал на него слишком подробно, а Ольга слушала с таким лицом, будто проверяла сдачу.

В один из апрельских вторников он не пришел домой к семи. Ольга сварила гречку, потом выключила ее, потом позвонила ему, и телефон ответил, что абонент недоступен. Через полчаса абонент был все так же недоступен. Через час Ольга поймала себя на том, что стоит в прихожей в куртке поверх домашнего халата и в кроссовках на босу ногу.

Она спустилась во двор и обошла все машины на парковке, хотя прекрасно знала, что его машины там быть не может. Соседка с третьего этажа, выгуливавшая таксу, кивнула ей и посмотрела на ее голые щиколотки. Ольга дошла до остановки, постояла там, развернулась и пошла обратно, и тут телефон зазвонил у нее в кармане.

– Оль, я еду, – сказал Андрей быстро, без приветствия. – Я был с Семеновым на Лесной, у нас там в подвале трубу сорвало, вода по щиколотку, заказчик орет. Связи там нет вообще, я только сейчас наверх вылез. Телефон на двух процентах, я из машины звоню. Семенов рядом сидит, хочешь, дам ему трубку?

На заднем плане кто-то хрипло крикнул: здрасьте, Ольга Викторовна, правда я, живой свидетель!

– Не надо, – сказала Ольга. – Не надо мне Семенова.

– Я просто чтобы ты...

– Андрей, я поняла. Я тебе верю. Спасибо, что сразу сказал. – Она остановилась у подъезда и прижала телефон плечом, потому что руки замерзли. – Только давай договоримся, что ты мне не будешь каждый раз сдавать отчет со свидетелями. Я так не хочу. Я тогда сама с ума сойду, если мы так жить начнем.

– Ладно. Я понял.

– Гречка на плите.

– Я с котлетами куплю по дороге, у нас же нет ничего.

– Купи.

Она поднялась домой, повесила куртку и только в ванной заметила, что все это время ходила в халате по двору. Андрей пришел через сорок минут, мокрый до колен, поставил пакет с котлетами на стол и спросил, почему у нее кроссовки стоят в прихожей грязные. Ольга сказала, что выносила мусор, и он не стал переспрашивать. Он кивнул и пошел переодеваться, и они в первый раз за полгода поужинали, ни разу не повысив голос. Потом Андрей поставил телефон заряжаться на кухне, прямо на стол, экраном вверх, как ставил теперь всегда. Ольга, проходя мимо с тарелками, перевернула его экраном вниз и ничего не сказала, а он сделал вид, что не заметил.

Осенью, в субботу, Андрей собирал в коридоре новую обувную полку. Он сидел на полу среди картонок и шурупов, инструкцию разложил на коленях и уже минут двадцать не мог понять, какой стороной вставляется задняя стенка. Ольга сидела рядом на табуретке и держала ему боковину.

– Слушай, – сказал он, не поднимая головы. – А можно, мы уже будем жить как раньше?

– Это как?

– Ну, как раньше. Нормально.

Он покрутил в пальцах шуруп, уронил его, и шуруп укатился под тумбочку. Андрей полез за ним рукой и говорил уже оттуда, почти лежа на полу.

– Чтобы ты не вспоминала больше Киру, вот как. Чтобы у тебя лицо не менялось, когда мне в десять вечера кто-то пишет. Чтобы мы перестали это все обсуждать, тот период, полгода эти. Чтобы все стало нормально, как было.

Ольга поставила боковину к стене и выпрямилась.

– Как было, уже не будет, Андрей.

Он сел на пол и посмотрел на нее снизу, с шурупом в кулаке.

– Тогда зачем ты вообще осталась?! – Он стукнул ладонью по картонке, и инструкция слетела с колен. – Нет, ты объясни мне! Я стараюсь, я пароль, я к твоим родителям, я Семенова тебе в трубку сую, я как дурак домой в шесть прихожу! Если нормально не будет никогда, то ради чего это все? Чтобы ты меня всю жизнь на поводке водила?!

Ольга подобрала инструкцию с пола и разгладила ее на колене.

– Я осталась не затем, чтобы вернуть, как было. Как было, мне не надо. Как было, ты мне полгода врал, а я своей маме рассказывала, какой ты у меня работящий. Я осталась посмотреть, получится ли у нас по-другому. Чтобы врать у нас в доме больше не считалось нормальным способом не ругаться.

– А если не получится?

– Тогда не получится.

Андрей долго смотрел на нее, потом на шуруп, потом вставил его в отверстие и начал закручивать отверткой, медленно, до скрипа. Спорить он больше не стал и даже не поднял на нее глаз. Он протянул руку и сказал, что ему нужна вторая боковина, и Ольга подала ему боковину.

В ноябре он пришел с работы с синей пластиковой папкой и положил ее на стол рядом с тарелкой, не снимая пиджака. Ольга посмотрела на папку, потом на него.

– Мне предложили заместителя по регионам, – сказал Андрей. – Зарплата почти в два раза больше. Машина служебная.

– Поздравляю.

– Подожди. Там командировки. Новосибирск, Тюмень, Пермь, иногда на две недели. Раньше бы я тебе это сказал уже в понедельник, когда приказ подпишут. – Он сел и подвинул папку к ней. – Я хочу, чтобы мы вместе решили. Вот, тут все, я ничего не подписывал.

Ольга открыла папку, пролистала пару страниц, ничего толком не читая, и закрыла.

– Ты ее правда хочешь, эту должность?

– Конечно хочу. Кто ж не хочет в два раза больше.

– Нет, подожди. Ты ее хочешь или ты хочешь себе доказать, что все уже позади? Что ты опять такой же, как был, с машиной, с регионами, и можно жить дальше, как будто ничего не было?

– Опять ты начинаешь! – Андрей отодвинул стул и встал. – Я к тебе как к человеку пришел, посоветоваться, а ты мне сразу психолога включаешь! Можно хоть раз без этого?

Он открыл холодильник, постоял перед ним, ничего не взял и захлопнул дверцу так, что на ней звякнули магниты. Ольга ждала, сложив руки на папке. Андрей вернулся, сел, взял со стола вилку и начал вертеть ее за черенок.

– Сначала, наверное, так и думал, – сказал он наконец. – Честно. Мне Ковалев сказал в кабинете, а я сразу подумал, ну вот, вот теперь я опять нормальный мужик, а не этот... которого тесть стыдил.

– И что теперь думаешь?

Андрей положил вилку, достал телефон и набрал номер, включив громкую связь, чтобы она слышала.

– Сергей Палыч, добрый вечер, это Гусев. Нет, все нормально. Я насчет регионов. Я отказываюсь. Да, подумал. Нет, не передумаю. Если место Лаптева на складе еще свободно, я бы туда пошел. Да, я в курсе, что там меньше. В курсе. Хорошо, завтра зайду.

Он отключился и положил телефон экраном вверх.

– А деньги? – спросила Ольга. – Мы же на машину откладывали.

– Накопим медленнее. Подумаешь, походим еще пешком.

Ольга не сказала ему, что теперь доверяет ему полностью. Она протянула руку через стол и сама взяла его за пальцы, впервые за год, и так держала, пока у него на тарелке совсем не остыли макароны.

Через год после того утра с сырниками они застряли на парковке у гипермаркета. Кто-то поставил черный внедорожник поперек, вплотную к их бамперу, и уехать было невозможно. Андрей уже дважды выходил, стучал по стеклу, искал на лобовом записку с телефоном и не нашел. Пакеты с продуктами лежали на заднем сиденье, мороженая рыба подтекала на коврик.

– Ну вот что за человек! – Андрей нажал на сигнал и держал его так долго, что от тележек обернулась женщина с ребенком. – Сорок минут! Ну вот как так можно, а?

Ольга достала из бардачка салфетки и подложила под пакет с рыбой. Андрей отпустил сигнал и откинулся на подголовник.

– Мне твой отец вчера звонил, – сказал он, глядя на внедорожник. – Сам. На рыбалку зовет в субботу, на Сосновку.

– И что ты?

– Сказал, поеду. Он мне полтора года одно слово говорил, здравствуй, а тут на рыбалку. Я чуть с табуретки не упал.

Он помолчал и вдруг спросил другим голосом:

– Оль, а можно уже считать, что все это в прошлом? Ну, та история. Год прошел.

– Можно. Оно уже в прошлом.

– Но ты же не забыла.

– И не забуду.

Андрей усмехнулся и покачал головой, глядя на черный внедорожник.

– А зачем тебе обязательно помнить? Ну зачем? Носить это все с собой, как пакет с рыбой этой, честное слово.

Ольга вытерла пальцы салфеткой и скомкала ее.

– Потому что я больше не хочу жить так, будто со мной можно сделать что угодно, а потом прийти с сырниками и попросить меня забыть.

Андрей кивнул и больше ничего не спросил. Через пять минут из гипермаркета вышел парень в спортивном костюме с упаковкой воды, увидел их машину, поднял руку и крикнул извините, я на минутку. Андрей опустил стекло, собрался что-то сказать, махнул рукой и поднял стекло обратно.

– Поехали уже, – сказала Ольга. – У нас рыба течет на коврик.

Весной Ольга сама положила перед ним на стол распечатку объявлений с отмеченными ручкой адресами.

– Это что? – спросил Андрей.

– Квартиры. Я хочу отсюда съехать.

Андрей взял листы и пролистал, будто там могло быть написано что-то другое.

– Подожди. Я думал, ты ее любишь. Ты же тут каждую плитку сама выбирала. Я думал, это единственное, что у нас от нормальной жизни осталось.

– Вот поэтому и хочу съехать, – сказала Ольга. – Мы тут полтора года пытались вернуть то, чего уже нет. Я каждый вечер на этот диван смотрю, на котором спала. Я хочу в другое место, где ничего этого не было.

– А если я не хочу?

– Тогда скажи, что не хочешь. Только честно, как Сергею Палычу.

Андрей перечитал верхний адрес, потом второй, и подчеркнул ручкой третий, в Северном районе, однушку с большой кухней.

– Вот эту давай посмотрим. Тут до склада двадцать минут.

Квартиру в Северном районе они сняли в мае. Мебель везли сами, на газели у Семенова, и старый диван оставили соседям, которые давно на него поглядывали. Целый месяц они жили среди коробок, ели на подоконнике, спорили, куда вешать полку и надо ли красить стены в прихожей, и один раз поругались так, что Ольга ушла ночевать к родителям. Началось с полки в прихожей: Ольга хотела повесить ее у двери, Андрей уже просверлил две дырки у зеркала.

– Я же тебе говорила, у двери! – Ольга стояла посреди коробок с рулеткой в руке. – Я тебе три раза говорила!

– Да вешай где хочешь! – Андрей бросил дрель на коробку с посудой, и внутри что-то звякнуло. – Ты ж у нас условия ставишь, ты и вешай! Я тут вообще никто, я на подхвате!

Ольга положила рулетку на подоконник, надела куртку и ушла, не хлопнув дверью. Андрей полчаса сидел среди коробок, потом взял дрель и повесил полку у двери, а две лишние дырки у зеркала замазал зубной пастой, потому что шпаклевка лежала неизвестно в какой коробке. Утром Андрей приехал за ней, и Виктор Петрович открыл ему дверь, оглядел с головы до ног и сказал, что Оля еще спит, а пирог на кухне, если голодный. Андрей съел на кухне два куска, стоя, не снимая ботинок, а Галина Сергеевна подливала ему чай и молчала. Когда Ольга вышла из комнаты в старой отцовской футболке, Виктор Петрович, не отрываясь от газеты, спросил:

– Полку-то где повесили?

– У двери, – сказал Андрей.

– Ну и правильно. У зеркала она бы вам глаза мозолила.

Ольга посмотрела на мужа, на крошки от пирога у него на свитере, и пошла собирать сумку.

Однажды вечером в июне они сидели на новой кухне за столом, который Андрей собрал сам и который все еще шатался на одной ножке. Ольга пила чай, Андрей подкладывал под короткую ножку сложенный картон от коробки.

– Оль, – сказал он снизу, из-под стола. – Ты считаешь, мы семью сохранили?

Ольга поставила чашку на стол и подождала, пока он вылезет.

– Я считаю, что мы с тобой каждый день заново решаем, оставаться нам вместе или нет. Вот сегодня решили остаться.

– А завтра?

– А завтра посмотрим.

Андрей кивнул, качнул стол рукой, проверяя, и стол больше не шатался. Он сел напротив, взял ее чашку, отпил, поморщился, что сахара нет, и поставил обратно рядом с ее ладонью. Ольга подвинула чашку к себе и допила чай после него, несладкий, до самого дна.