После похорон адвокат положил на стол два конверта.

— Завещания, — сказал он. — Оба заверены нотариально.

В первом папа оставлял дом мне и брату поровну. Это было понятно: мы выросли там, знали скрип каждой ступеньки и спорили, кому достанется отцовский верстак.

Во втором дом переходил женщине по имени Нина Левина.

— Кто это? — спросил брат.

Адвокат пожал плечами:

— В завещании сказано только: «Человеку, которому я задолжал целую жизнь».

Брат решил, что у папы была тайная любовь. Я решила, что кто-то воспользовался его одиночеством. Мы наняли юриста и поехали по адресу из документов.

Нина открыла нам сама. Невысокая, седая, в домашнем свитере. На стене за ней висела детская фотография: девочка лет пяти с двумя смешными хвостиками.

— Вы Нина Левина? — спросил брат. — Наш отец оставил вам наш дом.

Она долго смотрела на нас, потом отступила, пропуская внутрь.

— Я знаю.

Она достала из ящика старую открытку. На ней папиным почерком было написано: «Нине. Прости, что не смог тогда».

— Я его дочь, — сказала она. — Он был вашим отцом раньше, чем стал вашим папой.

Нина родилась, когда папе было девятнадцать. Её мать умерла после родов, а он жил в общежитии, перебивался случайными заработками и испугался, что не справится. Девочку удочерила бездетная пара. Папа подписал отказ.

— Он не искал меня почти сорок лет, — тихо сказала Нина. — А потом нашёл. Мы встречались. Не часто. Он приходил ко мне на чай и каждый раз приносил какую-нибудь нелепую вещь: яблоки, старые книги, банку мёда. Будто пытался догнать время подарками.

— Почему он нам не рассказал? — спросила я.

— Боялся, что вы возненавидите его. И был прав, — ответил брат.

Мне захотелось возразить, но я не смогла. Папа умел быть заботливым. И всё же он годами молчал о ребёнке, которого оставил.

Нина не выглядела женщиной, которая пришла за чужим домом. Она принесла папин старый блокнот. Между записями о лекарствах и счетах лежала записка:

«Нина не просила у меня ничего. Дом оставляю ей не за прощение. Я не заслужил, чтобы меня простили. Просто у неё никогда не было места, которое можно назвать своим. Если мои дети сочтут это несправедливым — они будут правы».

Брат первым отвёл взгляд.

Нина сказала, что не хотела отнимать у нас дом. Она уже подготовила отказ от наследства — но не подписала.

— Я не хочу ещё раз принимать решение за него, — сказала она. — Он однажды уже решил, что мне не нужен отец. Теперь пусть решают все, кого это касается.

Мы могли оспорить завещание. Юрист говорил, что шансы есть. Дом был дорогой, а брату как раз нужны были деньги.

В тот вечер мы с ним сидели на кухне, где папа учил нас чистить картошку. Мы вспоминали его привычки, его шутки и то, чего не знали о нём вовсе.

Через неделю мы встретились с Ниной у нотариуса. Брат предложил разделить дом: продать его и поделить деньги на троих.

Нина отказалась.

— Не хочу, чтобы вы отдавали мне часть дома из чувства вины, — сказала она. — Оставьте его себе. Но не делайте вид, будто меня не существовало.

Мы не нашли идеального решения. Просто записали Нину в семейный чат. Брат долго не мог нажать «отправить» первое сообщение.

А я всё думала о двух завещаниях. В одном папа делил имущество между детьми, которых вырастил. В другом пытался вернуть хоть что-то ребёнку, которого когда-то оставил.

Оба документа были настоящими. И ни один не мог исправить прошлое.