Слава сказал это в четверг вечером, когда Алена сидела за кухонным столом над диктантами седьмого класса и обводила красной ручкой чью-то лишнюю запятую.

– Нам лучше развестись, – сказал он и сразу, не дав ей поднять голову, заговорил дальше: – Ты только не начинай. Я все продумал. Вы с Катей остаетесь в доме, я не зверь, на улицу никого не выгоняю. Коммуналку пока беру на себя. Счета, понятно, остаются на мне, так всем проще, ты же в этом все равно не разбираешься. На Катю буду давать деньги, сколько надо, по-человечески.

Он говорил быстро, стоя у стола и держась обеими руками за спинку стула. Видно было, что слова он подбирал заранее и, может быть, даже проговаривал их в машине, пока ехал из цеха.

Алена вывела на полях тройку, закрыла ручку колпачком и положила ее поперек тетради.

– Хорошо, – сказала она.

Слава замолчал на полуслове. У него явно было заготовлено еще много: про то, что так бывает, что они взрослые люди, что Катя поймет, когда вырастет. Теперь все это осталось при нем, и девать его было некуда.

– В смысле хорошо?

– В прямом. Ты же уже решил.

– Подожди. – Он отодвинул стул и все-таки сел. – Ты даже не спросишь?

– Про что?

– Ну... – Слава развел руками. – Про все. Почему, с какого времени. Есть ли у меня кто-то.

Алена посмотрела на него долго и спокойно, тем же взглядом, каким смотрела на ученика у доски, когда тот начинал путаться в собственной версии про забытую дома тетрадь.

– А ты хочешь, чтобы я спросила?

– Я хочу, чтобы ты нормально отреагировала! – Он хлопнул ладонью по столу, и стопка тетрадей поехала к краю. – Двадцать лет живем, а ты мне хорошо! Это что такое, Ален? Ты меня так наказываешь? Молчанкой своей?

– Я с тобой разговариваю, Слава.

– Ты сидишь как в учительской!

Она поймала верхнюю тетрадь на самом краю стола и подровняла стопку.

– Пришли мне документы.

– Какие еще документы?

– Которые ты собирался дать мне на подпись. Ты же с юристом уже говорил, я по тебе вижу. Без бумажки ты бы ко мне не пришел. Пришли, я почитаю.

Слава встал так резко, что стул проехал ножками по плитке. Из коридора он крикнул, что с ней невозможно разговаривать по-человечески, потом хлопнула дверь в гараж. Алена взяла следующую тетрадь и прочитала первую строчку три раза подряд, прежде чем разобрала, что там написано.

Папку он принес в понедельник, прозрачную, с синей кнопкой, и положил на стол рядом с ее чашкой так аккуратно, будто сдавал отчет.

– Тут все честно, – сказал Слава. – Почитай спокойно, без нервов. Дом остается за мной, потому что основные деньги в него вкладывал я, ипотеку закрывал я, это по выпискам видно. Вы с Катей живете сколько надо, пока она учится, никто вас не трогает. Машина моя, она на фирму оформлена. Твою оставляем тебе. И карточка твоя, где у тебя там тысяч тридцать, тоже твоя. Видишь, я даже ее не трогаю.

Алена читала с карандашом в руке. На третьей странице она поставила на полях вопросительный знак и подняла глаза.

– А где ремонт?

– Какой ремонт?

– Девятнадцатый год. Крыша, окна на втором этаже, котел. Я тогда весь год брала учеников по вечерам, а летом сидела с выпускниками до девяти. Четыреста восемьдесят тысяч, Слава. Ты как раз открывал второй цех и сказал, что у тебя все деньги в обороте.

– Ты что, считала? – Он засмеялся коротко и неприятно. – Чеки, что ли, хранила все эти годы?

– Хранила.

Чеки лежали в коробке из-под ее зимних сапог на антресоли, перетянутые резинками, и на каждой пачке ее почерком был подписан год. Слава про эту коробку не знал, ему в голову не приходило, что в доме может лежать что-то, о чем он не знает.

– Да ты понимаешь вообще, кто эту семью тянул? – Он вскочил и заходил по кухне, размахивая папкой. – Я с семи утра до ночи! Я с налоговой, с поставщиками, с бригадой этой пьющей! Я Катьке репетиторов, я тебе шубу, я вам море каждый год! А ты в своей школе за тридцать восемь тысяч тетрадки листала и меня теперь ремонтом попрекаешь? Окна она ставила!

Листы в папке шуршали и сползали к одному углу. Алена дождалась, пока он остановится у холодильника.

– Я про то, что здесь написано, а кто кого тянул, обсуждай с кем хочешь. Я это не подпишу, пока документы не посмотрит юрист.

– Мой юрист все посмотрел!

– Мой юрист. Я у нее в пятницу была.

Слава повернулся к ней всем корпусом, все еще держа папку на весу.

– В какую пятницу?

– В эту. На следующий день после нашего разговора, у меня было окно между третьим и пятым уроком.

– Я думал, ты в пятницу... – начал он и не договорил.

Алена ждала, чем он закончит, но Слава только сунул папку под мышку и пошел к двери.

– Копию оставь, – сказала она ему в спину. – Мне нужно для юриста.

Он развернулся и швырнул папку на стол. Синяя кнопка отлетела и закатилась куда-то под батарею, и до вечера Алена так и не стала ее доставать.

Катя узнала в среду. Алена догадалась об этом сразу, по тому, как дочь вошла: прямо в кроссовках через всю прихожую, и встала в дверях комнаты, где Алена гладила ей блузку к завтрашней олимпиаде.

– Папа мне все рассказал.

Алена поставила утюг на подставку.

– Что он тебе рассказал?

– Все! – Катя сдернула с плеча рюкзак и бросила на пол, оттуда выкатилась бутылка с водой. – Что вы разводитесь! Что с тобой давно как со стенкой! Что он устал жить с человеком, которому ничего не нужно! И что ты ему даже слова не сказала, просто хорошо, и все!

– Катюш, сядь.

– Не сяду! Ты почему даже не попробовала? Хоть бы поругались, хоть бы ты поплакала, я не знаю! Люди же как-то борются, мам! А ты сидишь со своими диктантами!

У Кати покраснели шея и глаза, как в детстве перед большим ревом, голос пошел вверх и сорвался на последнем слове. Алена шагнула к ней, и Катя отступила в коридор, задев плечом вешалку с куртками.

Алене очень хотелось рассказать дочери пару вещей про ее отца. Например, про то, кто в этом доме двадцать лет просил денег на зимние сапоги и кто их выдавал только после вопроса, а зачем тебе новые, старые же еще хорошие. Она взяла блузку с доски и стала застегивать на ней пуговицы, одну за другой, до самого горла.

– Кать, я тебя прошу об одном. Папу ты выслушала, и это правильно. Только не решай ничего до конца, пока не услышишь меня. Сегодня можешь не слушать, когда сама захочешь.

– А что тебя слушать? – Катя вытерла нос рукавом толстовки. – Он хотя бы честно сказал, что уходит. А ты делаешь вид, что тебе все равно! Тебе же всегда все равно, мам! Ты даже сейчас гладишь!

Она подхватила рюкзак и ушла к себе, и дверь ее комнаты стукнула так, что в прихожей качнулось зеркало. Алена повесила блузку на плечики и еще раз расправила воротник, который и так лежал ровно.

В субботу утром Слава был в душе, а Катя сидела на диване в гостиной с его телефоном. Перед душем он сам отдал ей трубку, чтобы она перекинула себе фотографии из прошлогодней Казани для школьного проекта, и сказал, что пароль она знает. С Аленой Катя третий день разговаривала короткими словами, вроде передай соль и я ушла.

Алена стояла у плиты и переворачивала сырники, когда из гостиной стало тихо. Минуту назад Катя еще бормотала себе под нос, что у папы в галерее одни накладные. Потом не стало слышно ничего, даже того, как она листает.

Слава вышел из ванной в футболке, с полотенцем на шее. Катя поднялась с дивана и протянула ему телефон экраном вперед.

– Пап, это кто?

– Где?

– Вот. Он у тебя сверху висит, закрепленный. Я фотки искала, я никуда не лазила! – Голос у нее был тонкий и очень ровный. – «Потерпи до осени, летом у Кати экзамены, не хочу ей портить. Осенью скажу своим, и переезжаем». Это ты писал. Четырнадцатого апреля.

Алена вышла из кухни с лопаткой в руке и встала в дверях. Со своего места она видела только зеленые прямоугольники сообщений и лицо Славы, который смотрел на экран так, словно видел этот текст впервые.

– Отдай, – сказал он и протянул руку.

Катя спрятала телефон за спину, как в пять лет прятала конфеты.

– Кать, ну... – Слава потер шею полотенцем. – Ну да. Давно. Я давно хотел по-другому жить. Я тянул из-за тебя, ты понимаешь? Не хотел тебе год портить, скандалов не хотел. Ты же знаешь, какая мама, она бы...

– Какая мама? – закричала Катя. – Какая?! Ты мне в среду два часа в машине объяснял, какая она холодная! Я на нее из-за тебя орала! Ты сидел и смотрел, как я на нее ору, а сам еще в апреле квартиры смотрел!

– Я никаких квартир не смотрел.

– Да какая разница, смотрел или нет!

Она бросила телефон на диван, он подпрыгнул и упал на ковер. Катя повернулась к матери, и Алена увидела, что дочь плачет и даже не замечает этого.

– Ты знала?

– Догадывалась, – сказала Алена. – Наверняка не знала.

Катя секунду смотрела на нее, потом схватила с вешалки чужую, отцовскую ветровку и выскочила за дверь. На плите у Алены за спиной трещало масло, и последние сырники уже чернели по краям.

Слава поднял телефон с ковра, вытер экран о футболку и посмотрел на Алену.

– Довольна?

– Чем?

– Настроила ребенка. Неделю ей на ухо шептала, вот она и полезла.

– Она фотографии искала. Ты сам ей телефон дал.

– Не надо мне! – Он ткнул в ее сторону трубкой. – Я тебя двадцать лет знаю! Ты умеешь молча так настроить, что потом сам не поймешь, откуда что взялось!

Алена дошла до плиты, сдернула сковородку с огня и повернулась к нему, не выпуская лопатку.

– Хватит! – закричала она так, что Слава отступил на шаг. – Я ей про тебя ни слова не сказала, ни одного! Я ей блузку гладила, пока она мне рассказывала, какой ты честный! Ты ей врал, вот сам теперь и разбирайся! Я за тебя перед ней оправдываться не буду, слышишь? И твое вранье на себя больше не возьму!

С лопатки сорвалась капля масла и упала ему на носок. Слава дернул ногой, посмотрел вниз, и когда снова поднял голову, лицо у него стало спокойным и деловым, таким, каким бывало на совещаниях с поставщиками.

– Хорошо, давай так, – сказал он. – Английский у Кати восемь тысяч в неделю. Курсы по математике, телефон, интернет, ее бассейн. Все это плачу я. Будешь мне развод тормозить своими юристами, я посмотрю, что я обязан платить, а что нет. По закону, Ален. Ты же у нас теперь все по закону.

Он откинул голову и ждал. Так он ждал всегда, когда разговор доходил до денег, потому что дальше обычно Алена говорила ладно, давай не будем, и разговор на этом заканчивался.

Алена бросила лопатку в раковину, выдвинула ящик с Катиными черновиками и вытащила оттуда чистый лист и ручку. Потом села за стол и пододвинула ручку на его сторону.

– Садись.

– Зачем?

– Считать будем. Сколько Кате реально нужно в месяц: английский, математика, телефон, сапоги на зиму, из которых она выросла еще весной. Давай прямо сейчас, по пунктам, я все запишу, и ты каждую цифру увидишь. Это я обсуждать готова хоть до вечера. А покупать твое спокойствие своим молчанием я больше не буду. Двадцать лет покупала, и хватит.

Слава постоял над столом, посмотрел на пустой лист, на ручку и на нее, и вышел из кухни, так и не сев. Входная дверь хлопнула второй раз за это утро. Алена придвинула лист к себе и написала в первой строке английский, а напротив поставила цифру.

***

Катя вернулась к обеду вместе с отцом. Слава нашел ее на остановке возле торгового центра, в своей ветровке с закатанными рукавами, и привез домой, не сказав по дороге ни слова, это Алена поняла по тому, как оба вошли и разошлись в разные стороны, не взглянув друг на друга. Катя прошла к себе, Слава постоял в прихожей, разглядывая свои ботинки, и пошел на кухню.

Листок так и лежал на столе. Алена успела дописать его до конца и подвести черту, внизу стояло сорок семь тысяч, обведенное дважды. Слава взял листок двумя пальцами за угол и прочитал, шевеля губами.

– Сорок семь, – сказал он. – Нормально посчитала. Кате, значит, сорок семь. А сама ты на что жить собираешься? Катя школу закончит, вам из дома съезжать. Снимать будешь? На свои тридцать восемь тысяч?

– Снимать я ничего не буду.

– А что тогда? К матери в Ржев поедешь, в двушку с ковром?

Алена вытерла руки о полотенце, взяла с подоконника свою сумку и достала оттуда прозрачный файл с бумагами. Она положила его перед Славой поверх списка, расправила ладонью и отошла к раковине.

Слава вытащил бумаги и сначала смотрел на них так, будто это очередная квитанция за газ. Потом взгляд у него остановился на одной строчке, и он поднес лист ближе к лицу.

– Это что?

– Договор задатка. Однокомнатная на Заречной, в доме за новой поликлиникой, тридцать восемь метров, третий этаж. Задаток двести тысяч я внесла в августе. Остальное у меня почти все лежит, к Катиному выпускному доберу, и в июле выходим на сделку.

– Откуда?

– Два года откладывала. Ученики, летняя проверка экзаменов, классное руководство, все, что сверху.

Слава положил договор на стол и долго смотрел на нее, держа ладонь на бумагах, словно их могли унести.

– То есть ты два года копила у меня за спиной. – Голос у него сначала был тихим, а потом пошел вверх. – Два года! Я тут пашу, я все в семью, а ты, значит, по-тихому себе нору рыла? Ты давно собралась, да? Давно меня списала, а теперь сидишь и делаешь из меня козла перед дочерью!

– Я никуда не собиралась. Я хотела, чтобы у меня было свое и чтобы на сапоги у тебя не спрашивать.

– Почему не сказала?

– Говорила, Слава. В восемнадцатом году, когда хотела себе отдельную карту, ты спросил, зачем, у нас же общий бюджет. В двадцать первом я просила хоть раз сесть вместе и посмотреть, куда уходят деньги, а ты сказал, не лезь, ты в этом не понимаешь. А прошлой весной я при всех сказала, что хочу откладывать себе, и ты засмеялся и сказал, копи на здоровье, на колготки.

– Я такого не говорил!

– Говорил. На Катином дне рождения, когда торт резали. Твой брат еще смеялся громче всех.

Слава взял договор снова и перечитал дату, потом фамилию продавца, потом сумму. Он спросил, кто ей дал ипотеку с ее зарплатой, и Алена ответила, что ипотеки нет. Тогда он аккуратно сложил бумаги обратно в файл и отодвинул его к ней через стол.

В дверях кухни стояла Катя в носках. Неизвестно было, сколько она там простояла.

– Однушка, значит, – сказала она. – А я где буду?

– На диване, когда приедешь, – ответила Алена. – Ты же в Питер поступать хотела.

– Хотела, – сказала Катя и ушла обратно, так и не решив, обижаться ей или нет.

Слава снял с крючка ключи от машины и вышел в гараж. Алена слышала через стену, как он завел двигатель, и мотор работал минут двадцать, а машина так никуда и не выехала.

Через полторы недели он пришел к ней в школу. Была среда, шестой урок закончился, и Алена собирала с парт листочки с самостоятельной, когда в дверь двести четырнадцатого кабинета постучали, и вошел Слава. Он был без папки и без бумаг, с пустыми руками, и это было первое, что она заметила.

Он сел за первую парту в среднем ряду. Парта была ему мала, колени уперлись в крышку, и он сидел боком, неловко вывернув ноги в проход, как родитель на собрании.

– Ален, давай отменим, – сказал он. – Я все решил. Там я закончу, уже почти закончил, правда. С деньгами давай как ты хочешь, хоть завтра сядем, все счета откроем, я тебе карту сделаю отдельную, хоть две. С Катей буду больше, по выходным, куда скажет, туда и поедем. И решать все будем вместе, я больше один ничего решать не буду, обещаю.

Он говорил и смотрел на доску за ее спиной, где осталось недостертое правило про причастные обороты.

Алена сложила листочки в стопку и села за свой стол напротив него.

– Слава, ты сейчас со мной хочешь остаться? Или боишься, что дом уйдет, и Катя, и что решать за всех больше не получится?

– Ну что ты сразу...

– Я спрашиваю.

Он поерзал за партой, задел ее коленом, и парта съехала на сантиметр с громким скрипом.

– Ты понимаешь, что дальше будет? – заговорил он быстрее. – Мать знает, звонит каждый вечер, плачет в трубку, у нее давление. Катя трубку не берет вторую неделю, я ей пишу, она мне смайлики шлет, как чужому. Там однушка, Ален, тесно, я ночью встаю и об табуретку бьюсь, у меня нога синяя. Я дом своими руками строил, баню, гараж, я там каждый гвоздь помню. Твоя юристка мне насчитала половину за ремонт, мне что, цех закладывать? Мужики в цеху уже шепчутся, бухгалтерша моя смотрит с жалостью. Я не сплю нормально, у меня все из рук валится!

Он перечислял, загибая пальцы, и когда пальцы на одной руке кончились, перешел на другую.

– Ты меня ни разу не назвал, – сказала Алена.

– Что?

– Мама, Катя, табуретка, баня, цех, бухгалтерша. Меня в этом списке нет, Слава.

– Ну ты же понимаешь, что я и про тебя тоже, – сказал он, и по тому, как он это сказал, было слышно, что он только сейчас это добавил.

В коридоре затрещал звонок, и в кабинет ввалились пятиклассники на факультатив, с рюкзаками и криком, кто-то сразу полез за первую парту и остановился, увидев там чужого взрослого. Слава выбрался из-за парты боком, задев рюкзак мальчишки, извинился и пошел к двери.

– У меня занятие, – сказала Алена ему вслед. – Документы пусть юрист пришлет мне, как договаривались.

Он кивнул, не оборачиваясь, и закрыл за собой дверь очень тихо.

Новый проект соглашения юрист Алены вернула через неделю с правками. Ремонт девятнадцатого года посчитали, коробку с чеками Алена отвезла ей лично, в пакете из-под молока, и юрист потом звонила и смеялась, что за двенадцать лет практики такой коробки не видела. Слава прочитал правки и через свою юристку сообщил, что согласен.

Вечером накануне подписания Алена резала на кухне хлеб и слышала, как Катя в прихожей разговаривает с отцом по телефону.

– Пап, ну сам ей скажи, – говорила Катя. – Нет. Я ей ничего от тебя передавать не буду. Ни про время, ни про что. И тебе от нее тоже не буду, она меня тоже просила, я ей так же сказала. Да нормально я. Да. В субботу могу в кино, только не на твой этот боевик.

Она вошла на кухню, взяла из-под ножа кусок хлеба и откусила.

– И ты меня про него не спрашивай, – сказала она с набитым ртом. – Как он, что он, где он. Хочешь знать, звони сама.

– Договорились, – сказала Алена.

– Вот и договорились.

Катя ушла к себе, жуя, и через минуту оттуда заиграла музыка.

Подписывали у нотариуса на втором этаже над аптекой. Нотариус, полная женщина в очках на цепочке, зачитала соглашение вслух ровным голосом, как прогноз погоды, и положила перед ними по экземпляру. Слава щелкнул своей ручкой, ручка не писала, он почиркал ею по краю листка, потом потряс.

Алена открыла сумку. Там нашлась только красная, учительская.

– Красной нельзя, – сказала нотариус и протянула Славе свою.

Алена подписала первой, во всех местах, где стояли галочки, и отодвинула листы. Слава подписывал долго, на каждой странице перечитывал верхнюю строчку, как будто что-то могло поменяться, пока он не смотрел.

На лестнице он ее догнал. Пахло там аптекой и сырой побелкой, на ступеньке лежала чья-то оторванная пуговица.

– Ален, подожди. Ответь мне один раз нормально. Почему ты не боролась? Хоть бы раз закричала тогда, в четверг. Хоть бы тарелку разбила, я бы понял.

Алена остановилась, держась за перила.

– Я кричала, Слав. Лет десять подряд, только ты это не так называл. Про карту свою, про сапоги, про то, что я тоже работаю. Ты мне говорил, не начинай, и я заканчивала. Я тебя любила, правда. Я долго думала, что вот сейчас Катя подрастет, цех встанет на ноги, и ты меня заметишь. А ты меня заметил, когда тебе на табуретке неудобно стало. Я тебе опять доказывать ничего не пойду, у меня уже сил на это нет и времени жалко.

Слава постоял, держа под мышкой свою копию соглашения в той самой прозрачной папке, теперь уже без кнопки, папка не закрывалась, и листы торчали из нее веером.

– Кнопка под батареей у нас на кухне, – сказала Алена. – Если нужна, забери.

Он посмотрел на папку, потом на нее, хмыкнул и пошел вниз, придерживая листы ладонью. Внизу хлопнула тяжелая подъездная дверь.

Из нотариальной конторы Алена поехала на другой конец города, в мебельный на Промышленной, где еще в сентябре присмотрела раскладной стол для кухни на тридцать восемь метров. Стол стоял на том же месте, светлый, с одной откидной половиной, и цена на нем была перечеркнута и написана заново, на две тысячи меньше.

Продавец, молодой парень с бейджиком на шнурке, подошел и спросил, будет ли она брать или еще посоветуется с мужем, такие вещи обычно с мужем выбирают.

– Беру, – сказала Алена и достала карту. – Этот, светлый.

– Доставку на когда ставим? Муж дома будет принимать?

– Я буду дома. Ставьте на субботу, с утра.