Нина Павловна постучала вилкой по фужеру так настойчиво, что тетя Галя, ее младшая сестра, отложила телефон с роликом про рассаду. За столом сидели восемь человек, на блюде подтаивал холодец, который хозяйка варила два дня и упомянула за вечер уже трижды. Елена отодвинула тарелку и приготовилась слушать, потому что тосты свекрови всегда тянулись долго, а отвлекаться на них считалось в этом доме неуважением.
– Я хочу выпить за женщин, – начала Нина Павловна и поправила на груди брошку с янтарем. – За тех, кто с годами становится только мудрее и спокойнее.
Елена улыбнулась и подняла бокал вместе со всеми. Весь последний год каждая встреча у свекрови начиналась с вопроса, не пора ли ей подумать о детях, пока еще можно, или с совета беречь спину в ее-то годы.
А сегодня Нина Павловна заговорила про мудрость, и Елена почти поверила, что эту тему наконец закрыли. Она даже пожалела, что надела темно-вишневое платье с открытыми плечами, купленное на квартальную премию, и весь вечер ловила на себе тяжелые взгляды хозяйки.
– Хотя некоторым женщинам уже пора перестать молодиться, – продолжила Нина Павловна и посмотрела прямо на невестку. – Леночка, тебе ведь скоро сорок, а ты все еще наряжаешься так, будто собралась отбивать женихов у молодых девочек. Плечи голые, и это в октябре!
Игорь засмеялся первым, громко, запрокинув голову, и тетя Галя подхватила за ним, прикрывая рот салфеткой. Оля уткнулась в тарелку и стала старательно выковыривать горошек из оливье. Елена положила вилку на край тарелки и повернулась к мужу, ожидая хотя бы короткого ну мам, хватит. Игорь в это время уже тянулся через стол к графину и наливал матери вишневый сок.
– Игорь, тебе тоже смешно? – спросила Елена.
– Лен, ну не начинай, – ответил он, даже не повернув головы. – Мама просто пошутила. Мам, говори дальше, мы слушаем.
Нина Павловна охотно продолжила и рассказала, что в ее молодости женщины такого возраста думали о семье и внуках, а не о тряпках с вырезами. Тетя Галя кивала, Игорь подкладывал матери холодец. Елена встала, повесила сумку на плечо и сказала в общий гул, что ужин был очень вкусный и всем спасибо. В прихожей она застегнула сапоги и вышла, так и не надев пальто, которое несла на руке до самого лифта, и за ее спиной никто за столом не замолчал.
Игорь догнал ее у подъезда, когда приложение показывало, что серая машина приедет через четыре минуты. Он выбежал в расстегнутой куртке, на ходу натягивая второй рукав, и закричал еще с крыльца:
– Ты что устроила?! Ты вообще соображаешь, что там сейчас творится?
– Я ничего не устраивала, – сказала Елена. – Я никого не оскорбляла, не кричала и не выясняла отношения за столом. Мне стало неприятно, и я ушла.
– Неприятно ей! – Игорь взмахнул руками так, что женщина с собакой у соседнего подъезда обернулась. – Могла бы промолчать, как нормальный человек! Мама там сидит белая, тетя Галя ей капли считает!
Елена ждала от него хоть одного слова о том, что прозвучало за столом. Игорь говорил про капли, про тетю Галю, про то, что теперь мама решит, будто ее в собственном доме не уважают, и все дергал воротник куртки, хотя тот давно лежал ровно.
– А меня уважать не надо? – спросила Елена. – Мне тридцать восемь, Игорь. Это теперь повод смеяться надо мной при всех?
– Да кто над тобой смеялся! Ты же знаешь маму, у нее язык такой! Ты всегда все принимаешь на свой счет, с первого дня!
– А мой характер ты знаешь? – Елена шагнула к нему, и он невольно отступил на ступеньку. – Или тебе удобно помнить только мамин?
Такси мигнуло фарами у бордюра. Елена швырнула пальто на заднее сиденье и уже садилась, когда Игорь крикнул ей в спину:
– Я сегодня домой не приду! Мне надо успокоиться, поняла?!
Она захлопнула дверь, водитель покосился в зеркало и молча сделал радио погромче.
Игорь пришел около одиннадцати утра, когда Елена переворачивала сырники, и первым делом воткнул телефон в зарядку у хлебницы. На стол он поставил пакет, из которого торчала синяя крышка пластикового контейнера, и сказал, не снимая куртки:
– Мама котлет передала. Я у нее ночевал, если тебе интересно. После вчерашнего мне тяжело было тут находиться.
– Раз котлет передала, значит, жить буду, – сказала Елена и сняла сковороду с огня. – Мы обсуждать будем, что вчера было, или ты уже все решил?
– Мама всю ночь не спала! – Игорь сдернул куртку и бросил ее на стул. – У нее давление было сто семьдесят, я ей в три часа ночи тонометр надевал! Это из-за твоего демонстративного ухода, Лена!
Елена положила лопатку на край раковины и повернулась к нему всем телом. Про давление, капли и тонометр она за двенадцать часов услышала больше, чем про то, из-за чего вообще встала из-за стола.
– Твоя мама при восьми людях высмеяла мой возраст и мое платье, – сказала она. – Ты заржал первым, Игорь. Первым! А теперь я испортила вечер?
– Ты могла остаться и поговорить с ней потом, наедине! Зачем было показывать всем, что ты обиделась?
– Потому что я не хотела сидеть там с улыбкой и делать вид, что мне весело! – Елена уже кричала и слышала, как срывается голос. – Почему мое молчание обязательно, а ее слова безобидные? Объясни мне, почему так!
На этот вопрос Игорь не ответил. Он подцепил ногтем крышку контейнера, заглянул внутрь и заговорил уже другим, деловым тоном, что в воскресенье они вообще-то обещали маме приехать на обед. Поэтому Елене лучше сегодня же позвонить и извиниться за резкий уход, если она не хочет, чтобы эта история тянулась месяц.
Елена взяла контейнер со стола, нажала педаль мусорного ведра и вытряхнула туда все котлеты разом, вместе с подливкой. Пустую коробку она бросила в раковину с такой силой, что та отскочила и ударила по стоявшей там тарелке, и тарелка с треском раскололась пополам.
– Ты больная?! – Игорь вскочил со стула. – Это мама готовила!
– Вот пусть мама и извиняется! – крикнула Елена. – А я звонить не буду, хоть ты тут ночуй, хоть там!
Он выдернул телефон вместе с зарядкой и ушел в комнату, хлопнув дверью так, что в коридоре звякнул календарь на гвоздике. Елена стала собирать осколки голыми руками и порезала палец о край, а сырники так и остыли на сковороде, никем не тронутые.
Нина Павловна позвонила в пятом часу, когда Елена сидела за столом в гостиной и сводила отчет, печатая одной рукой, потому что на второй белел пластырь. Голос у свекрови был сладкий и тягучий, будто накануне ничего не случилось.
– Леночка, здравствуй, это я. Игорек там совсем расстроенный, мне по голосу слышно. Ну сколько можно обижаться на слова? Я ведь тебя не со зла подкалываю, а ты ведешь себя так, будто я тебя при всех унизила.
– Вы меня при всех и унизили, Нина Павловна, – сказала Елена. – Именно так я себя почувствовала, когда вы взялись обсуждать мой возраст и мое платье перед всей семьей.
На том конце помолчали, а когда свекровь заговорила снова, ласковость из голоса исчезла начисто.
– Ты, деточка, не забывай, кто тебе мужа вырастил. Я его одна поднимала, без всяких помощников, и научила старших уважать. Тебе бы спасибо сказать за такого мужа, а ты мне претензии предъявляешь!
– Я не прошу вас со мной соглашаться. Я прошу не высмеивать меня при других людях.
– Значит, мне теперь в собственном доме каждое слово на весах взвешивать?! – свекровь сорвалась почти на визг. – Хорошо устроилась, ничего не скажешь! Пришла на все готовое и еще условия ставит!
Елена нажала отбой посреди фразы и швырнула телефон на диван. Через минуту в спальне зазвонил мобильник Игоря, а еще через две он вылетел оттуда босиком, с трубкой у уха, и закрыл микрофон ладонью.
– Ты маме трубку бросила?! – зашипел он. – У нее же давление!
– Бросила, – сказала Елена и снова уткнулась в отчет. – И еще брошу, если она будет со мной так разговаривать.
Игорь постоял над ней, тяжело дыша, потом сказал в телефон, что мама, не волнуйся, я сейчас разберусь, и ушел обратно, ничего так и не разобрав. Сообщение от Оли пришло вечером, когда Елена уже собиралась ложиться. Золовка писала, что ей стыдно за вчерашнее, что она сидела как мышь, хотя все видела, и что давно хочет поговорить про маму, просто боялась поссориться с братом. Елена ответила одним словом: приезжай.
Оля приехала на следующий день после работы, с коробкой эклеров из пекарни возле своего офиса, и так и не съела ни одного. Она сидела на краешке кухонного стула в куртке, хотя Елена дважды предлагала ее снять, и рвала на мелкие полоски бумажную салфетку.
– Лен, она тебя обсуждает постоянно, – выговорила наконец Оля. – С тетей Галей, с соседкой, со мной. Ты слишком много работаешь, слишком хорошо одеваешься, слишком редко приезжаешь. А если Игорь хоть раз за тебя заступится, она сразу начинает про то, как ночами не спала, когда у него была ангина, и как одна его тянула.
– И что он? – спросила Елена.
– А что он, соглашается. Он же понимает, что она перегибает, я по лицу вижу. Но ему проще потом тебя уговорить, чем с ней неделю не разговаривать.
Елена вдруг засмеялась, коротко и зло, и сама от себя отшатнулась.
– Это из-за Казани, да? – спросила она. – Весной, когда у меня была командировка на майские, а у тети Гали юбилей на даче. Я же тогда неделю слушала, какая я неблагодарная. А Игорь ходил за мной по квартире и ныл: Лен, ну отмени, ну тебе что, трудно, ну уступи маме один раз.
– Мама тогда сказала, что ты его от семьи уводишь, – тихо ответила Оля. – При мне сказала, и он кивал.
– И ты молчала, – сказала Елена. – Полгода молчала.
Оля покраснела пятнами и призналась, что не хотела становиться причиной ссоры брата с женой, а теперь ей стыдно до тошноты. Она встала, застегнула куртку до подбородка и уже в прихожей, обуваясь, сказала то, ради чего, видимо, и мяла салфетку весь вечер.
– Он мне утром звонил, Лен. Попросил, чтобы я тебя уговорила маме позвонить и извиниться. Сказал, что сам больше не может эту тему обсуждать.
Елена сначала не поняла и переспросила, а потом опустилась на банкетку прямо на Олин шарф и разревелась так, что золовка испуганно присела рядом на корточки и стала гладить ее по колену. Она плакала громко, некрасиво, с подвыванием, и вытирала лицо рукавом домашней кофты, пока Оля бормотала какие-то глупости про то, что он дурак, но не злой.
Когда за золовкой закрылась дверь, Елена прошла в спальню и достала из шкафа темно-вишневое платье, скомканное с позавчерашнего вечера. Она отпарила его прямо на плечиках и повесила на дверцу шкафа снаружи, на самое видное место, туда, где Игорь каждое утро брал свою рубашку.
***
В пятницу вечером Игорь вернулся с работы раньше обычного, сел на кухне прямо в куртке и, листая что-то в телефоне, сообщил, что в воскресенье они едут к маме к двум часам. Елена резала огурцы для салата и не сразу подняла голову. За неделю вишневое платье трижды сползало с дверцы шкафа на пол, и каждое утро Игорь молча вешал его обратно, сдвигая в сторону, чтобы достать рубашку.
– Я не поеду, – сказала она. – Ты езжай, я тебе не запрещаю с ней видеться. А я туда не поеду, пока ты считаешь, что виновата я.
Игорь положил телефон экраном вниз и впервые за несколько дней посмотрел на нее прямо, со злостью, от которой у него покраснела шея.
– То есть ты меня ставишь перед выбором? Мать или жена, да? Ты этого добиваешься?
– Я просила тебя не ржать, когда меня при всех называют старой теткой, которая молодится, – Елена бросила нож в миску с огурцами. – Это теперь называется выбор?
– А что ты от меня хочешь?! – Игорь вскочил, и стул проехал по плитке с визгом. – Чтобы я пришел к маме и сказал, что она плохая мать? Ты понимаешь, насколько это жестоко? Ей шестьдесят три года!
– Я хочу, чтобы ты сказал ей, что мне было неприятно, и попросил больше так не делать! Одну фразу, Игорь, одну! Почему для тебя это предательство?
– Потому что я не собираюсь унижать мать из-за твоих обид! – заорал он и махнул рукой так, что задел на холодильнике магнит, и тот улетел под батарею. – Ты раньше нормальная была, с тобой можно было договориться! А теперь тебе слова не скажи!
– Раньше я тоже расстраивалась, – сказала Елена, и голос у нее задрожал. – Просто плакала в ванной с включенной водой, чтобы тебе не было неудобно.
Игорь замер посреди кухни и некоторое время смотрел на нее так, будто его застали за чем-то стыдным.
– Значит, мне теперь привыкать к твоему новому характеру?
– Придется привыкать к тому, что я больше со всем соглашаться не буду. Ради спокойствия в семье, ради мамы, ради кого угодно.
Он ушел в спальню и хлопнул дверью. Елена дорезала огурцы, посолила салат и съела его прямо из миски, стоя у окна, а к нему так и не пошла, хотя слышала, как он ворочается и громко включает и выключает телевизор.
В воскресенье Игорь уехал к матери один, в выглаженной рубашке и с тортом из кондитерской на углу, который выбирал, кажется, дольше обычного. Около шести вечера Елене пришло подряд пять голосовых от Оли. Золовка говорила быстро, сбиваясь, и было слышно, как она идет по улице и как у нее стучат каблуки.
– Лен, я ушла оттуда, не могу больше, – говорила Оля в первом сообщении. – Она с порога на него набросилась, мол, почему ты позволяешь жене распоряжаться семейными правилами. Торт его даже не открыла, так и поставила на подоконник.
Во втором Оля рассказывала, как Нина Павловна, разливая борщ, объявила при тете Гале, что Елена нарочно выбрала момент, когда за столом сидели все родственники, чтобы выставить ее невоспитанной хамкой. В третьем она почти кричала:
– И тут я не выдержала! Я ей говорю: мама, Лена ушла молча, она ни одного слова плохого не сказала, никого за собой не тянула! А она на меня: Оля, тебя никто не спрашивал, ты еще слишком молода, чтобы понимать, как семью сохраняют! Мне тридцать пять, Лен, я ей так и сказала. И спросила, назвала бы она шуткой, если бы кто-нибудь про нее такое при гостях сказал.
Елена слушала, сидя на краю ванны, и прижимала телефон к уху так сильно, что потом на щеке остался красный след. В четвертом сообщении Оля сказала, что мать повернулась к Игорю и потребовала объяснить, почему он разрешает сестре так с ней разговаривать, а потом заявила, что это Елена настроила Олю против родной матери.
– А потом она его спрашивает, – последнее сообщение Оля записывала, видимо, уже стоя на остановке, потому что рядом шумел автобус, – ты ведь понимаешь, Игорек, что я хотела как лучше? Он кивнул, Лен. И молчал. Сидел и молчал, первый раз в жизни. Ни одного слова за нее не сказал. Она аж ложку уронила.
Игорь вернулся в девятом часу. Елена сидела на полу в гостиной среди разложенных бумаг и собирала папку для командировки в Екатеринбург, куда ей предстояло ехать двенадцатого. Он долго разувался в прихожей, потом встал в дверях и спросил, почему она весь день ему ничего не написала.
– А ты ждал? – Елена подняла голову. – Я думала, тебе там и без меня хорошо.
– Там ужасно было, – сказал Игорь и сел на подлокотник дивана, не снимая куртки. – Мама теперь говорит, что мы оба неблагодарные. И Олька с ней разругалась, ушла, не попрощавшись.
– Я Олю не просила за меня заступаться, если ты об этом.
– Я знаю, – он потер шею и поморщился. – Мне неприятно было, Лен, когда мама про тебя так говорила. Правда неприятно. Но я не хочу из-за одного неудачного замечания семью разваливать.
Елена выровняла стопку договоров, постучав ими о колено.
– Я тоже не хочу ничего разваливать, Игорь. Но мне надо знать, что ты способен за меня заступиться хотя бы тогда, когда меня унижают прямо у тебя на глазах.
Он сполз с подлокотника и сел на пол напротив нее, прямо на какую-то накладную, и даже не заметил. Говорил он медленно, глядя в ковер, и рассказал, как в детстве за любой спор мать неделями с ним не разговаривала, ставила ужин на стол и уходила в другую комнату, а потом при соседках жаловалась, как тяжело одной тянуть неблагодарного сына. Он с тех пор так и привык: проще уступить, проще промолчать.
– А ты взрослая, – сказал он. – Ты всегда все понимала. Мне казалось, ты потерпишь, раз понимаешь, почему мне с ней трудно.
– То есть ты все это время выбирал, с кем легче договориться, – сказала Елена и вытащила из-под него накладную. – И каждый раз этим человеком почему-то оказывалась я.
Игорь начал что-то говорить про то, что все не так просто, сбился, махнул рукой и замолчал. Елена закрыла папку, щелкнув кнопкой, и сказала, что готова разбираться с их отношениями, только пусть он больше не требует от нее уступать ради чужого спокойствия.
В понедельник вечером Игорь позвонил матери сам. Он сделал это на кухне, при Елене, и включил громкую связь, хотя она его не просила. Пока шли гудки, он дважды поправил сахар в чае ложкой, хотя тот давно растворился.
– Мам, я прошу тебя больше не обсуждать Ленин возраст и как она одевается при родственниках, – сказал он, когда Нина Павловна ответила. – Даже если тебе кажется, что это безобидно.
В трубке долго молчали, было слышно, как у свекрови работает телевизор.
– Ты что, серьезно жену ставишь выше женщины, которая тебя одна вырастила? – спросила наконец Нина Павловна, и голос у нее дрогнул.
– Мам, я никого не ставлю выше. Я прошу тебя не обижать мою жену.
– Добилась своего, значит, – сказала свекровь громче. – Теперь она всей семье будет указывать, как за столом разговаривать! Я тебе это говорила, Игорь, я тебя предупреждала!
Елена видела, как у мужа задергалась жилка на виске и как он открыл было привычное мамуль, ну она все поймет, но вместо этого сказал другое.
– Если ты в следующий раз так скажешь, я сам этот разговор прекращу. При всех.
Нина Павловна бросила трубку первой. Игорь посидел, глядя на погасший экран, потом вылил чай в раковину и пошел курить на балкон, хотя бросил три года назад.
Сообщение от свекрови пришло Елене во вторник, в обеденный перерыв, когда она стояла в очереди к микроволновке на работе. Нина Павловна писала, что не хотела ее обидеть и сожалеет, если ее слова прозвучали неприятно. Елена перечитала его, пока грелся ее контейнер с гречкой, потом еще раз за столом. Она искала в тексте хоть слово про возраст, про платье, про восемь человек за столом и, не найдя, отложила телефон и доела гречку, не чувствуя вкуса. Потом все же ответила, что ценит попытку наладить отношения и надеется больше к таким разговорам не возвращаться.
– Ну что, простила ее? – спросил вечером Игорь, заглядывая ей через плечо, пока она снимала макияж.
– Общаться буду, – сказала Елена. – А доверие одним сообщением не возвращается, Игорь. Его делами возвращают, и это касается не только мамы.
Он хотел что-то ответить, но только забрал у нее из рук ватный диск и выбросил в ведро, хотя она еще не закончила.
Через три недели Нина Павловна позвонила сыну и позвала их на ужин, пообещав, что никто ничего вспоминать не будет. Елена согласилась сразу, и Игорь даже растерялся, переспросил дважды. Перед выходом она надела вишневое платье, а сверху накинула серый кардиган. Игорь посмотрел на нее в прихожей, пока застегивал ботинки, и ничего не сказал, только подал ей сумку.
За столом Нина Павловна рассказывала про соседку с пятого этажа, которая в пятьдесят два вышла замуж второй раз за вдовца с дачей в Подрезково. Тетя Галя ахала, Оля подкладывала всем салат. Потом свекровь отпила морса, посмотрела на Елену и сказала, что в зрелом возрасте женщине особенно важно правильно выбирать спутника, а то потом бегают, молодятся, и все без толку. Оля замерла с ложкой над миской, Игорь положил вилку. Елена дождалась, пока свекровь договорит, и сняла кардиган, повесив его на спинку стула.
– Нина Павловна, у вас есть свое мнение о возрасте и браке, я понимаю, – сказала она. – Только давайте мою жизнь в таком тоне снова обсуждать не будем.
Свекровь поставила стакан и уже набрала воздуха, но Игорь заговорил первым.
– Мам, смени тему, пожалуйста. Лена тебе уже несколько раз объясняла, какие разговоры ей неприятны. Расскажи лучше, что вы с тетей Галей про санаторий решили.
Нина Павловна поджала губы и долго смотрела на сына, будто видела его впервые после долгой разлуки. Тетя Галя громко заговорила про Кисловодск и про путевки, которые подорожали в полтора раза, и свекровь, помедлив, подхватила, но до конца вечера ни разу не повернулась в сторону невестки.
После чая Игорь остался помогать матери с посудой, а Елена вышла на лестничную площадку и встала у окна, где на подоконнике кто-то из соседей держал банку с окурками. Из-за двери было слышно, как Нина Павловна громко гремит тарелками и что-то выговаривает сыну. Игорь вышел минут через десять, с пакетом, в котором лежал тот самый торт трехнедельной давности, только свежий, и красный, как после бани.
– Она мне сказала, что я подкаблучник, – сообщил он и нервно засмеялся. – Слушай, а ведь спокойнее прошло, заметила? Гораздо спокойнее.
– Заметила, – сказала Елена и нажала кнопку лифта. – Только мне надо, чтобы ты так делал всегда, а не тогда, когда я уже стою одной ногой за дверью.
Игорь кивнул и ничего обещать не стал. Лифт ехал долго, где-то наверху хлопали двери, и он все перекладывал пакет с тортом из руки в руку.
Дома он сам достал из антресоли ее дорожную сумку и поставил посреди коридора, потом сел на банкетку и спросил, во сколько у нее поезд двенадцатого и надо ли ее отвезти. Елена ответила, что в шесть пятнадцать и что надо, и он тут же, при ней, поставил будильник на четыре сорок. Утром двенадцатого он проспал, вскочил от ее голоса, ругаясь, искал ключи от машины по всем карманам и вез ее на вокзал в домашних спортивных штанах, проскочив два желтых светофора подряд. На перроне он сунул ей в руки пакет с бутербродами, которые, оказывается, сделал еще с вечера, и сказал, глядя на табло:
– Маме я сказал, что на ее день рождения мы приедем вдвоем. И что если она опять начнет, мы уедем вдвоем.
– Посмотрим, – сказала Елена, забрала пакет и пошла к своему вагону, ни разу не обернувшись, хотя знала, что он стоит и ждет.