Я и представить не могла, что меня возненавидят лишь за то, что я выросла в деревне и обожаю парное молоко. Ненавидеть будут сильнее, чем закоренелую преступницу. Но так всё и вышло, когда я, обычная девчонка из села Берёзовка, стала женой Глеба. Его мать, Элеонора Павловна, владела сетью стоматологических клиник и была самой злобной женщиной из всех, кого мне доводилось встречать.
Первый тревожный сигнал прозвучал прямо на свадьбе. Свекровь обвела взглядом моих гостей: маму в простеньком платье и брата Тимофея в единственном нарядном костюме. Сквозь зубы она бросила сыну: «Кого ты привёл в наш дом, Глеб? Бродячий цирк приехал и клоунов оставил». Глеб виновато улыбнулся и ничего не ответил. Я тогда убедила себя, что мне послышалось. Но мне не послышалось.
К исходу полугода брака я поняла: мои корни волнуют Элеонору Павловну куда больше, чем курс валют. Воскресные ужины в их громадном особняке превратились в настоящую пытку. Стол я накрывала так, как меня учила мама: от души, с вышитой скатертью, которую привезла из деревни. Свекровь двумя пальцами отодвигала от себя тарелку.
— Что за половик лежит на моём антикварном столе? — осведомлялась она, глядя мимо меня. — Хотя откуда тебе знать, что такое антиквариат.
Я молчала. Глеб уткнулся в телефон. Его сестра Кристина кривила губы и поддакивала:
— Мам, не обращай внимания. Деревню из человека не выбьешь.
Тот вечер, о котором я хочу рассказать, начался как обычно. Я приготовила утку с яблоками по-своему, как умела, и выложила её на красивое блюдо. Элеонора Павловна к еде даже не притронулась и сразу заговорила о будущем.
— Нужно решить один серьёзный вопрос, — произнесла она и промокнула губы салфеткой. — Глеб, расскажи жене, к чему мы пришли.
Глеб покраснел, прокашлялся и так и не выдавил ни слова. Свекровь взяла дело в свои руки:
— Мы думали о будущем. О потомстве. И решили, что заводить детей, не побывав у генетика, безответственно. Особенно когда у одного из родителей имеются некие... особенности.
Она оглядела меня так, словно я принесла в дом заразу.
— Какие особенности? — тихо спросила я, хотя всё уже поняла.
— Твоё происхождение, Вика. Неужели ты рассчитывала, что мы позволим тебе испортить нашу породу? Внуки пойдут в доярок!
Договорив, она рассмеялась. Кристина подхватила. Виктор Семёнович, мой свёкор, отвёл взгляд. Глеб уставился в тарелку так, будто на ней разворачивалось захватывающее зрелище.
Я поднялась из-за стола, пробормотав, что надо проверить десерт. На самом деле я дошла до кухонной двери и застыла там. Сердце колотилось у самого горла, глаза жгло. Плаксой я никогда не была, но в тот момент едва держалась.
За стеной свекровь не унималась:
— Ты хоть понимаешь, что эта деревенщина испортит нам всю породу? — повторила она громко, будучи уверена, что я уже на кухне и ничего не слышу. — Глеб, я говорю серьёзно. Если она родит тебе ребёнка с кривыми ногами и тягой к навозу, я этого не вынесу.
Кристина прыснула. Глеб что-то промямлил:
— Мам, ну хватит.
— Не хватит! — отрезала она. — Либо она полностью обследуется в нашей клинике, либо пусть возвращается в свою глушь.
Как я досидела до конца вечера, не помню. Скорее всего, действовала машинально: принесла десерт, убрала посуду, улыбалась там, где требовалось улыбаться. Обратно мы ехали, не произнося ни слова.
— Что ты как воды в рот набрала? — спросил Глеб, не отрывая глаз от дороги.
— Да так, устала.
— Мама сегодня перегнула, понимаю. Но она печётся о репутации семьи. Потерпи, привыкнешь.
Я не ответила, лишь отвернулась к окну. Ночью, когда Глеб заснул, я полезла в его портфель за ключами от автомобиля: утром он перегородил мою машину, и её следовало переставить. Вместо ключей я наткнулась на брошюру. Глянцевая обложка, плотная дорогая бумага. Заголовок гласил: «Клиника репродуктивного здоровья „Начало“. Консультация по ЭКО с предимплантационной генетической диагностикой». Внутри попадались карандашные пометки и подчёркнутые строки: «отбор эмбрионов с заданными характеристиками», «исключение нежелательных наследственных признаков». Я смотрела на этот буклет, и внутри у меня всё леденело. Они не просто болтали, они уже готовились. Они собирались выбрать моего ребёнка, как выбирают породистого щенка. А если он окажется недостаточно «безупречным», то вообще не дать ему появиться на свет.
Утром я набрала брата. Тимофей старше меня на семь лет и трудится механизатором в нашем колхозе. Человек он простой, зато с головой, и за сестру порвёт любого.
— Тима, мне нужен твой совет, — сказала я, стараясь держать голос ровным.
— Что, твоя бизнес-дама опять уму-разуму учит? — хмыкнул он.
— Хуже. Они требуют, чтобы я сдала на генетику будущего ребёнка. А если результат им не понравится, предложат аборт.
Тимофей помолчал несколько секунд, потом сказал:
— Приезжай в субботу. Я кое-что выяснил про их клинику. И прихвати все бумаги по Глебу, какие найдёшь дома.
В субботу я взяла выходной и отправилась в Берёзовку. В маминой избе было тепло и пахло пирогами. Тимофей сидел за кухонным столом, обложившись папками.
— Я не юрист, — начал он, раскладывая листы, — но у меня есть приятель в налоговой. Когда я рассказал, как с тобой там обходятся, он согласился посмотреть их фирму.
Брат показал мне распечатки: копии договоров, счета, акты. Разобралась я не во всём, но главное уловила: у клиники Элеоноры Павловны серьёзные неприятности с законом. Оборудование закупалось через фирмы-пустышки, а часть денег уходила за границу. Тимофей пояснил, что если эти сведения попадут в нужные руки, свекровь потеряет не только бизнес, но и свободу.
— Всё это прекрасно, — сказала я, — но чем оно мне поможет, чтобы не идти на аборт?
— А ты не иди, — пожал плечами брат. — Ты вообще беременна?
Я закусила губу. Наверняка я не знала. Задержка длилась всего неделю.
— Надо проверить, — пробормотала я.
На следующий день я приехала к подруге Оксане, которая работала гинекологом в обычной районной больнице. Она осмотрела меня, взяла анализы и через час огласила результат:
— Поздравляю, будущая мама. Срок совсем небольшой, но всё в порядке. Здоровья у тебя на целого космонавта.
Я сидела в её кабинете и плакала. Не от радости, а от страха. Если свекровь узнает, меня ждёт сущий ад.
— Да что стряслось? — перепугалась Оксана.
Я выложила ей всё. Подруга выслушала молча, потом взяла меня за руку:
— Скажу тебе вот что. Врачебная тайна священна. Но если на тебя станут давить, ты вправе отказаться от любых процедур, опасных для малыша. Кроме того, нормальный врач без медицинских показаний не станет делать биопсию эмбриона. За такое привлекают к уголовной ответственности.
— Но у них своя клиника и свои врачи.
— Так не ходи в их клинику. И ничего не подписывай. И ещё: сохраняй все их угрозы. По возможности записывай разговоры.
Домой я вернулась с готовым планом. Раз они хотят видеть во мне покорную овечку, я прикинусь ещё покорнее. Поеду в их клинику, изображу согласие и попробую добыть доказательства махинаций. Не затем, чтобы шантажировать, а затем, чтобы защитить себя и ребёнка.
Назавтра я позвонила свекрови и самым медовым голосом проговорила:
— Элеонора Павловна, я всё взвесила. Вы правы, о будущем надо думать заранее. Я согласна на обследование.
Мне показалось, что она закашлялась от чая.
— Вот как? — Голос у неё был полон удивления и недоверия. — Ну наконец-то в твоей голове завелись здравые мысли. Завтра в десять будь в клинике. Персонал я предупрежу.
В «Начале» я оказалась ровно в десять. Роскошное здание, мраморный пол, охранник у дверей. Администратор встретила меня и проводила в кабинет главного врача. Там было прохладно, пахло антисептиком. Главврач, немолодой мужчина с бегающим взглядом, принялся расписывать достоинства клиники и передовые технологии, а также то, что здесь умеют «создавать ребёнка под заказ».
— А как же естественный отбор? — спросила я с самым наивным видом.
— Природа порой ошибается, — усмехнулся он. — Мы помогаем ей не допускать ошибок.
Он выложил передо мной стопку бумаг. Я изображала, что вдумчиво читаю, а сама тайком снимала страницы на телефон. Потом попросила копии, чтобы обсудить всё с мужем.
— Конечно, конечно, — засуетилась медсестра, худая женщина лет пятидесяти с усталыми глазами. Она вышла и спустя пять минут вернулась с папкой. — Вот, держите. Только никому не показывайте, это внутренние документы.
Я забрала папку и уехала домой. Там я внимательно изучила содержимое: договор на оказание услуг, смета и ещё несколько копий. На последней странице я заметила нечто странное. Стояла подпись главврача, а рядом печатный оттиск подписи на каком-то финансовом документе, где фигурировала сумма, в разы превышавшая цену услуги. Я не финансист, но мне подумалось, что эти деньги предназначались не для лечения, а для вывода куда-то за границу. Я вспомнила слова Тимофея про фирмы-пустышки.
Всё я сфотографировала и отправила брату. Через час он перезвонил:
— Вика, ты вляпалась в такую грязь, что мне за тебя страшно. Это же схема отмывания денег. Они прогоняют суммы через пациентов, а потом возвращают наличными. Если всё вскроется, Элеоноре светит настоящий срок.
— И как мне поступить?
— Никак. Сиди тихо. Понадобится — выложим как козырь.
Я решила, что козырь пригодится очень скоро, потому что спустя два дня Элеонора Павловна позвонила и велела мне явиться на семейный совет.
— Глеб, разумеется, тебе уже всё изложил, — начала она, когда мы расселись в гостиной. На столе остывал чай, но к нему никто не притронулся.
— Я слушаю, — сказала я.
— Мы с мужем обсудили положение. Ты знаешь, что у Глеба есть определённые обязательства перед моей компанией. Я давала ему деньги на развитие бизнеса. Если он не выполнит наши условия, я потребую их обратно. А вернуть он не сможет.
Я перевела взгляд на Глеба. Он сидел белый как полотно.
— А при чём тут я? — спросила я.
— Напрямую, — свекровь отпила глоток и поморщилась. — Чтобы финансовое благополучие вашей семьи не пострадало, ты должна подписать согласие на полное генетическое обследование и, если потребуется, на вмешательство. В противном случае Глеб разорится, и вы отправитесь в свою деревню без гроша в кармане.
Я посмотрела на свёкра. Виктор Семёнович сидел с каменным лицом, но в глазах у него промелькнуло что-то похожее на стыд.
— А если я уже в положении? — спросила я.
Наступила тишина. Элеонора Павловна опустила чашку на стол с такой силой, что фарфор звякнул.
— Тогда биопсию сделаем немедленно. А если материал окажется... неподходящим, аборт я оплачу сама.
Мне стало дурно. Я вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не рухнуть.
— Это мой ребёнок, — прошептала я.
— Это не ребёнок, а скопление клеток, — отрезала свекровь. — Не валяй дурака. У нас грандиозные планы на наследников. Тебе следует быть признательной, что мы вообще допускаем тебя в качестве матери.
Я поднялась. Ноги подрагивали, но голос прозвучал твёрдо:
— Я подумаю.
Я вышла из дома, села за руль и поехала к Оксане. Она дала мне успокоительное и выслушала меня до конца.
— Тебе нужен адвокат, — заявила она. — И нужно зафиксировать факт угроз. Напиши заявление в полицию, хотя бы для протокола. И главное: ни за что не оставайся с ними наедине.
Вечером Глеб вернулся поздно, пьяный.
— Вика, прости, — бормотал он, обнимая меня в прихожей. — Я не могу пойти против матери. Она сотрёт меня в порошок.
— А меня она стирает уже сейчас, Глеб, — сказала я тихо. — Каждый день и каждым словом. Неужели ты не замечаешь?
— Замечаю. Но что я могу? Она держит меня за горло этими деньгами. Не подчинюсь, и мы останемся ни с чем.
— А если подчинюсь я, мы останемся без ребёнка. И без меня.
Глеб замолчал. Я видела, что он сломлен. Мне было его жаль, но ещё сильнее я боялась за себя.
Спустя неделю я узнала то, что окончательно всё перевернуло. Я искала в его столе документы на машину и наткнулась на старую папку. В ней лежали квитанции об уплате алиментов некоему Даниле, датированные ещё до нашей свадьбы, и письмо из специализированного интерната для детей с особенностями развития. Я прочитала его, и в глазах у меня потемнело. Глеб содержал ребёнка с синдромом Дауна. Своего собственного. От первого брака или от случайной связи, я не знала. Зато поняла другое: Элеонора Павловна прячет этого мальчика, как постыдное пятно. Вот почему она так одержима «чистотой породы». Её родной сын не оказался безупречным.
Документы я сфотографировала, а папку вернула на место. Вечером Глеб пришёл с работы, и я встретила его на кухне.
— Кто такой Даня из интерната, Глеб? — спросила я ледяным тоном.
Он замер с чайником в руке. Чайник задрожал.
— Откуда ты узнала?
— Это неважно. Отвечай.
Глеб медленно поставил чайник на место. Опустился на стул. Закрыл лицо ладонями.
— Это мой сын. От женщины, с которой я встречался до тебя. Мать узнала о ребёнке, когда ему было три месяца. Сказала, что такой позор не должен касаться нашей семьи. Заставила меня отказаться и от него, и от неё. Но платить я продолжал тайком. Мама об этом не знает.
— Выходит, ты уже предал одну женщину с ребёнком, а теперь готов предать и вторую? — Я сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало.
Глеб поднял на меня глаза, полные муки.
— Я не хочу тебя терять, Вика. Но против неё я идти не могу.
— Можешь. Просто трусишь.
Больше я не сказала ни слова. Той ночью я решила, что играть собой им не позволю.
Назавтра я позвонила Тимофею и попросила приехать. Я рассказала ему про Даню. Брат выслушал и присвистнул.
— Вот это поворот. Теперь у нас на руках не только финансовые махинации, но и доказательство того, что свекровь скрывает внука-инвалида. Выплывет это наружу, и её репутация лопнет, как мыльный пузырь.
— И что мне теперь делать?
— Главное ты уже сделала: не прогнулась. Теперь жди. Сама в драку полезет. А когда полезет, мы её встретим.
Ждать пришлось недолго. Элеонора Павловна позвала меня позавтракать в ресторан при её клинике. Я приехала. Тимофей остался ждать в машине у входа.
Свекровь сидела за столиком у окна, элегантная, в дорогом костюме. Увидев меня, она натянуто улыбнулась.
— Присаживайся, Вика. Поговорим по-хорошему.
Я села.
— Понимаю, в прошлый раз я была слишком резка. Но войди и в моё положение. Мы семья с именем. Мне не хочется, чтобы наши потомки расплачивались за чужие ошибки.
— Чьи именно? — спросила я.
— Не прикидывайся. Мать у тебя простая сельская учительница. Отец вообще неизвестно кто. Ты выросла в грязи, и это оставило след. Я хочу, чтобы мои внуки были иными.
Я молчала. Свекровь продолжала:
— Поэтому предлагаю сделку. Ты подписываешь все нужные бумаги и проходишь обследование. Если всё в порядке, мы оплатим лучший роддом и лучших врачей. Если нет, дадим тебе денег на новую жизнь. Скажем, миллион рублей. А ты уедешь. Само собой, без ребёнка.
Меня затрясло.
— Вы предлагаете мне продать собственного ребёнка?
— Я предлагаю тебе не калечить себе судьбу. Родишь от кого-нибудь другого, из своих, деревенских. А нам подаришь безупречного наследника.
Я поднялась.
— Я отказываюсь.
— Тогда пеняй на себя, — улыбка исчезла с лица свекрови. — Подам в суд. Признаю ваш брак фиктивным. И взыщу с тебя всё, что мы на тебя потратили.
— Какие траты? — не удержавшись, усмехнулась я. — На меня вы не потратили ни копейки. Всё, что у меня есть, я заработала сама.
— Это мы ещё посмотрим, — свекровь встала. — Лучшие адвокаты города работают на меня.
— А на моей стороне правда, — ответила я.
И ушла.
Через два дня мне пришла повестка. Элеонора Павловна не шутила. Она подала иск о признании брака недействительным из-за его фиктивности, а заодно потребовала взыскать с меня неосновательное обогащение на два миллиона рублей. По её версии, всё это время они с мужем тратили на меня деньги: на подарки, поездки, оплату моих счетов. Разумеется, это была ложь, но у неё нашлись «свидетели»: Кристина и пара её подруг, готовых подписаться под чем угодно.
Я наняла адвоката. Помогла Оксана: у неё был знакомый юрист, который взялся за моё дело за символическую плату, потому что на дух не переносил таких, как моя свекровь.
Заседание назначили через месяц. Этот месяц я прожила как в тумане. Глеб то приезжал с цветами и умолял вернуться, то звонил посреди ночи и кричал, что я сломала ему жизнь. Я поменяла замки. Тимофей ночевал у меня на диване, чтобы я не оставалась одна.
Наконец наступил день суда. В зале было людно: с моей стороны мама, брат, Оксана, а с другой стороны свита Элеоноры Павловны, Глеб, Кристина и какие-то холёные дамы.
Свекровь сидела с прямой спиной, уверенная в победе. Её адвокат, лысоватый мужчина в дорогом костюме, начал с заявления, будто я охотница за деньгами и вышла за Глеба исключительно из корысти. Он предъявлял какие-то квитанции о покупках, якобы сделанных для меня. Ни одной из этих вещей я не узнала.
Затем дала показания Кристина. Сквозь слёзы она рассказывала, как я грубила её матери и измывалась над их семьёй. Судья скептически покачивала головой.
Дошла очередь и до нас. Мой адвокат встал и вызвал свидетеля. Это оказалась та самая медсестра из клиники, Зинаида Фёдоровна. Она вышла вперёд, бледная, но решительная.
— Вы работаете в клинике «Начало»? — спросил адвокат.
— Да, уже двенадцать лет.
— Вам знакомо имя Элеоноры Павловны?
— Конечно. Она владелица клиники.
— Что вам известно о её отношении к невестке?
Медсестра вздохнула.
— Она её ненавидит. Постоянно твердила, что «эта деревенщина испортит нам всю породу». Я слышала это не раз.
— От кого слышали?
— От самой Элеоноры Павловны. Она не стеснялась в выражениях. А ещё приказала сотрудникам собрать сведения о прошлом Виктории, чтобы найти компромат.
— А что вам известно о махинациях в клинике?
Тут адвокат свекрови вскочил с места:
— Возражаю! Это не относится к делу!
— Ваша честь, — невозмутимо сказал мой адвокат, — это относится к делу напрямую. Истица угрожала моей доверительнице, добиваясь согласия на генетические манипуляции, иначе её мужа оставят без денег. А эти деньги проходят через сомнительные схемы в клинике.
Судья позволила продолжать.
Зинаида Фёдоровна рассказала, как в клинике покупали оборудование по завышенным ценам, оформляли фиктивные услуги для VIP-пациентов и выводили средства. Она предъявила документы, копии которых я раздобыла раньше. Тимофей подтвердил, что его приятель из налоговой помог сверить эти данные.
По залу прокатился вздох. Элеонора Павловна побелела. Её адвокат пытался оправдываться, но судья уже всё поняла.
Однако главный удар был ещё впереди. Мой адвокат попросил приобщить к делу видеозапись. Я насторожилась: о чём он говорит, я не знала. Оказалось, что Тимофей, предвидя подобное развитие событий, поставил на моей кухне небольшую камеру, чтобы фиксировать возможные угрозы. Однажды вечером, когда Глеб приходил мириться, она записала разговор, где он признавался: мать заставляла его лгать о моих расходах, и никаких денег на меня они не тратили.
Запись включили прямо в зале. Глеб сидел красный, опустив голову. Элеонора Павловна прикрыла лицо рукой.
Судья ушла на совещание и через полчаса зачитала решение. В иске отказать, брак признать действительным, а действия Элеоноры Павловны передать следственным органам для проверки на предмет мошенничества и угроз.
Из зала я вышла на ватных ногах. Солнце ударило в глаза. Мама и Тимофей обнимали меня. Оксана плакала от радости.
Глеб догнал меня на парковке.
— Вика, постой!
Я обернулась. Выглядел он жалко: мятый пиджак, щетина, воспалённые глаза.
— Прости меня. Я был идиотом. Я всё понял. Порву с матерью, откажусь от её денег. Только вернись. Я люблю тебя.
— Не меня ты любишь, Глеб. Ты просто боишься остаться один. И матери своей боишься больше, чем потерять меня.
Он рухнул на колени прямо на асфальт.
— Что мне сделать? Скажи, я на всё готов!
Я покачала головой.
— Стань мужчиной, Глеб. Но уже без меня.
Я села в машину Тимофея и уехала.
Через два месяца нас развели. Сына я родила в обычной городской больнице, где работала Оксана. Роды прошли легко. Малыш появился на свет здоровым, на семь с половиной баллов по шкале Апгар. Я назвала его Матвеем.
После скандала в суде о свекрови написали в местных новостях. Клинику закрыли, саму Элеонору Павловну оштрафовали и едва не посадили, но адвокатам удалось свести наказание к условному сроку. Виктор Семёнович подал на развод. Кристина уехала в другой город и вышла замуж за какого-то проходимца, который её обобрал. Глеб пропал. Поговаривали, что он уехал за границу.
Жила я тихо. Сначала у мамы в Берёзовке, затем сняла квартиру в городе. Открыла частную практику как логопед-дефектолог. После суда меня знали в городе, и клиенты шли ко мне потому, что я была честной и не боялась говорить правду. Тимофей помогал с Матвеем. Оксана стала его крёстной.
Однажды, когда Матвею было уже полтора года, я гуляла с ним в парке. Стоял тёплый июньский вечер. Я сидела на скамейке, а сын ковырялся в песке.
Краем глаза я заметила, как на соседнюю лавочку опустилась женщина. Пожилая, сутулая, в выцветшем платке. Не сразу я узнала в ней Элеонору Павловну.
Она сидела и смотрела на Матвея. Потом тихо спросила:
— Это твой сын?
— Да.
— Как его зовут?
— Матвей.
Элеонора Павловна надолго замолчала. Потом произнесла:
— Он очень похож на Глеба.
Я не ответила.
— Можно мне на него посмотреть? — вдруг попросила она. В её голосе было столько мольбы, что мне стало почти жалко её.
Я пожала плечами.
— Смотрите.
Она не отрывала глаз от Матвея. По морщинистой щеке скатилась слеза.
— Я была дурой, Вика. Прости меня.
Я вздохнула.
— Ваши извинения не вернут мне годы унижений. И не вернут мужа, оказавшегося слабаком.
— Знаю. Я всё потеряла. И осталась совсем одна.
— Это ваш собственный выбор.
Мы помолчали. Матвей подбежал ко мне и протянул перемазанные ладошки.
— Мама, баба? — спросил он, показывая на Элеонору Павловну.
Я покачала головой.
— Нет, сынок. Это чужая бабушка. А наша настоящая бабушка живёт в деревне. Поедем к ней в гости, к курочкам?
Матвей радостно закивал. Я подхватила его на руки и направилась к выходу из парка.
Элеонора Павловна осталась на лавочке. Она плакала.
А я не оглянулась. Потому что я больше не та девчонка, которая трепещет перед свекровью. Я мать. И только мне решать, кто будет в жизни моего сына.