— Открывай по-хорошему! Хуже будет! — раскатился по дому рёв Тимофея. От его ударов сотрясались стены.
Девушка вжалась лопатками в дверное полотно.
Сквозь грохот пробился властный скрипучий голос бабки:
— Тимоха, отступись! Чего ты с ней возишься. Никуда они оттуда не денутся, голубушки. Сами по дому пройдёмся, а нет — так стряпуха внизу нам мигом все заначки укажет. Пошли, ребята, время не ждёт!
Грузные шаги стали удаляться, и наконец стихли где-то на лестнице.
Катя обессиленно сползла по двери на пушистый ковёр, прислушиваясь к разгрому, который пошёл этажом ниже: что-то с грохотом валилось, что-то с треском раскалывалось.
Софийка съёжилась на постели в комочек.
Лицо её сделалось белее наволочки, а каждый вдох вырывался со страшным присвистом.
— Катя... они же нас всех... — едва слышно шепнула девочка, до боли сжимая ткань ночнушки на груди.
Катя кинулась к ней и крепко прижала к себе.
И в эту секунду что-то внутри переломилось — животный ужас вдруг улетучился, а на его место пришла прозрачная, ледяная решимость.
Прежней забитой замухрышки больше не существовало.
Сейчас на её плечи легла судьба этой хрупкой, как птенчик, девочки — и страх перед лютой бабкой испарился раз и навсегда.
Соскочив с кровати, Катя принялась сооружать заслон. Упёршись плечом и ногами, она с трудом сдвинула тяжеленный дубовый платяной шкаф и подкатила его прямо к двери, плотно припёрла.
Преграда вышла основательная. Катя замерла, обратившись в слух.
Снизу неслись звуки настоящего побоища — непрошеные гости рыскали по чужому дому без всякого стеснения.
Понемногу шум поутих, и вскоре на лестнице снова застучала бабкина клюка. Глафира громогласно распекала сыновей на весь особняк:
— Тимоха, кончай эту дребедень собирать! Вскрыли железный ящик? Пустой? Тьфу, плевать на все эти финтифлюшки — возни много, а навара никакого. Куда мы их пристроим-то?
Повисла короткая пауза. Затем старуха подошла вплотную к запертой двери, и в её скрипучем голосе зазвенела новая мысль:
— Ну так заходим с другого боку. Заберём с собой богатейскую дочурку. За такого птенчика папаша всё что хочешь отвалит. Это вам не безделушки выносить — куш в разы жирнее.
От этих слов по позвоночнику Кати пробежал ледяной озноб.
— Они же про меня говорят... они меня хотят увезти, — еле слышно прошуршало за её спиной.
Девушка резко обернулась. Софийка всё прекрасно поняла. Глаза малышки превратились в две тёмные ямы на бескровном личике, а губки на глазах синели всё сильнее. Хрупкое сердечко не справлялось с такой нагрузкой. Тонкие пальчики намертво вцепились в одеяло.
— Тебя не отдам, — пылко прошептала Катя, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— А ну, открывай, дрянная девка! — снова прогудел снаружи бас Тимофея, и дверь содрогнулась от чудовищного толчка. — По-хорошему говорю! Снесу всё к чёртовой бабушке!
Петли застонали жалобно, как живое существо. Двое здоровенных мужиков навалились на створку всем своим весом. Катя упёрлась спиной в шкаф, силясь удержать заслон, но против двух взрослых детин это было всё равно что биться с медведями. Шкаф со скрежетом пополз по паркету. В образовавшийся проём просунулись две красные, перекошенные физиономии. Катя ясно понимала одно: вынесут они больную Софийку на лютый мороз — и её слабенькое сердечко не выдержит.
На размышления времени не было ни секунды. Бросив бесполезные попытки удержать шкаф, Катя сцапала с полки массивную бронзовую фигурку и собой загородила постель, на которой задыхалась девочка. Шкаф с грохотом завалился набок. В дверном проёме вырос Тимофей, а за ним протиснулся и старший — Матвей. Они начали обходить кровать с двух сторон.
— Хватит уже в куклы играть, козявка! — мерзко осклабился родственник, протягивая лапищи к Софийке.
— Не подходи! — взвизгнула Катя голосом загнанного в угол зверя и кинулась в атаку.
Что было силы она опустила бронзовую штуковину на плечо здоровяка. Тот ахнул — больше от неожиданности, чем от настоящего урона, — и попятился.
— Ах ты, шмакодявка! Матвей, скручивай её!
Они навалились вдвоём. Девушка отбивалась с яростью загнанной рыси: лягалась, царапала щёки, впивалась зубами в руки — лишь бы не дать им подойти к хрипящей в подушках девочке. Матвей рванул её за косу, но в ту же секунду охнул — острые зубы вцепились ему в запястье. Разъярённый Тимофей замахнулся над её головой здоровенным кулачищем.
— Прибью паршивку! — прорычал он.
И в этот самый момент, когда у Кати уже не оставалось сил, весь дом тряхнуло от мощного удара. Снизу с грохотом слетела с петель парадная дверь, послышался топот десятка ног и резкие, чеканные команды:
— Полиция! Всем на пол! Руки за голову, не двигаться!
Через секунду спальня заполнилась людьми в чёрной экипировке. Тимофея с Матвеем заломили в считанные мгновения — те и ойкнуть не успели. Обоих уложили на ковёр, защёлкнули наручники. Сразу следом ворвался Кирилл Андреевич. Бледный как мел отец метнулся к кровати и осторожно подхватил на руки обмякшую дочь. Лишь убедившись, что она дышит, он перевёл взгляд на Катю. Девушка обессиленно осела среди разгромленной комнаты: одежда в клочьях, на скуле наливался багровый кровоподтёк, но в глазах ещё горел огонь — огонь той, что готова закрыть собой.
Скованных налётчиков уже выводили на холодный воздух, а в особняке тем временем разворачивали работу следователи. Сотрудники в форме фотографировали разгром, описывали отнятое у грабителей имущество. Жильцы спустились в разорённую гостиную. Серафима Петровна, всё ещё подрагивая, прижимала к шишке на лбу пакет замороженного горошка. Завидев девочек, она через силу растянула трясущиеся губы в слабой улыбке.
— Целёхоньки, обе целёхоньки... Слава тебе, Господи... — забормотала она.
Кирилл Андреевич застыл у окна. Галстук перекошен, верхние пуговицы вырваны с мясом, грудь тяжело вздымалась. Он медленно развернулся к Кате. И в его взгляде не было ни тени благодарности — только ледяной холод и едкое подозрение.
— Откуда им стал известен наш адрес? — отрезал он, и голос звучал как ножом по стеклу. — Катя, это же твоя родня. Подсказала им, где жирнее кусок?
У девушки подкосились ноги, она судорожно ухватилась за подлокотник дивана. От такой жгучей несправедливости щёки вспыхнули, разбитая губа снова заныла. Хотелось крикнуть, но в горле застрял ком, ни звука протиснуться не мог.
Гнетущую тишину нарушил подошедший полицейский.
— Кирилл Андреевич, посмотрите-ка, что нашли, — он протянул хозяину прозрачный пакетик с уликой. — Извлекли из кармана старшего из задержанных.
Бизнесмен взял пакет. Внутри оказался помятый прямоугольничек картона с золотым тиснением — его собственная визитная карточка.
Вид у визитки был совсем плачевный: вся мокрая, в бурых пятнах от рассола и грязи. Но контактные данные читались безупречно. Кирилл Андреевич не сводил с этого засаленного картончика глаз — и Катя видела, как с лица мужчины на глазах сходит напряжение. Жёсткие складки расправились, ледяная злоба растаяла, уступив место тяжёлому, въедливому стыду.
Всё разом сложилось в его голове: накануне он сам выронил эту самую визитку среди битого стекла и помидоров, а смекалистая родня просто подобрала находку с асфальта.
— Подняли там, где я разнёс её прилавок... — глухо проговорил он и виновато повернулся к девушке. — Катя, прости меня, ради бога. Я не должен был так о тебе подумать.
Он вынул мобильный, провёл пальцем по экрану.
— Телефон у меня связан с домашней охраной. Я увидел самое начало... Как они вышибали двери, как крушили камеры внизу. Потом трансляция оборвалась. Я тут же набрал спецназ, но им требовалось время добраться сюда.
Мужчина с трудом сглотнул, пытаясь взять себя в руки.
— А в детской у нас отдельная камера, она пишет на свою память, отдельно. Я только что отсмотрел. — Он на секунду осёкся. — Ты ни шагу назад не сделала. Закрывала собой моего ребёнка от этих... понимая, чем это может для тебя обернуться.
— Эта девочка вашу Софийку дважды от беды уберегла, — твёрдо вмешалась экономка, так и не отняв пакет ото лба. — Кирилл Андреевич, такие совпадения просто так не случаются. Это сама судьба её к нам привела. Мы такую няню никаким объявлением не сыщем.
— Катя, никуда ты от нас не уйдёшь. И никаких дипломов мне не нужно. Здесь нужно сердце, а не корочка. Оформим всё по закону, поселишься у нас, получать будешь как следует. Да и Софийка тебя уже теперь не отпустит.
— Никогда-никогда! — звонко подтвердила малышка, обеими руками вцепившись в рукав своей защитницы.
Катя посмотрела на расчувствовавшуюся Серафиму Петровну, потом на бизнесмена, потом на ребёнка, всё ещё державшего её за руку.
— Я останусь, — тихо, но твёрдо ответила она. — А куда мне идти? Вы у меня теперь одни и есть.
Минуло несколько месяцев. Зимние метели сменились звонкой весенней капелью, во дворе зачирикали воробьи. Однажды вечером Кирилл Андреевич собрал всех домочадцев в гостиной. На столик перед собой он положил пухлую папку, набитую бумагами.
— Закончилось всё, — облегчённо выдохнул он. — Суд состоялся. Твоих родственничков отправили далеко и надолго. А родительских прав их лишили окончательно.
Он сделал короткую паузу, ласково глядя на Катю.
— Поскольку до совершеннолетия тебе ещё далеко, я подал документы. С сегодняшнего дня я официально твой опекун.
Софийка, прикорнувшая рядом, восторженно ахнула.
— Папочка, так это же значит... Катя теперь моя сестричка, да?
Бизнесмен нежно оглядел двух девочек, которые за эти месяцы стали неразлучны как нитка с иголкой.
— Получается так, солнышко. Теперь мы самая настоящая семья — по-настоящему, без всяких оговорок.
Девочки переглянулись с сияющими глазами и с радостным визгом бросились друг другу в объятия. Сухие строчки в казённых документах сами по себе значили мало — главное было совсем в другом: теперь их связь стала нерушимой.