Я взяла конверт, и он был тяжёлый — не бумажный, а какой-то «внутренне тяжёлый», как будто в нём лежали не письма, а камни.
— Что это? — спросила я, хотя понимала, что ответ будет не из приятных.
Мужчина чуть наклонил голову, словно проверяя, правильно ли я поняла его слова.
— Документы. И не просто документы. — Он сделал паузу. — Есть кое-что, чего ты не знаешь о своём муже.
Я смотрела на него и не могла пошевелиться. В голове вертелось: «Кто он? Откуда он знает Ноа? Почему сегодня?»
— Вы… вы что, шпион? — спросила я, хотя это звучало глупо.
Мужчина не улыбнулся.
— Я — адвокат. И я представляю интересы семьи, которую он… оставил.
«Оставил» — это слово ударило меня, как если бы мне ткнули в грудь.
— Какая семья? — спросила я тихо, потому что вдруг поняла, что сейчас вся моя жизнь может развалиться, как карточный домик.
— Его родители, — сказал мужчина. — Они живы. И они хотят, чтобы ты знала: Ноа не был сиротой.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. В детдоме нам говорили, что у нас нет семьи. Что мы — «без родителей». Что нас бросили. Что нас никто не ждёт. И это была одна из тех историй, которые я повторяла себе, чтобы не плакать ночью в подушку.
— Это невозможно, — выдавила я. — Мы с ним вместе с восьми лет. Мы росли в одном детдоме. Он никогда не говорил… он никогда не говорил, что у него есть родители.
Мужчина слегка кивнул.
— Он не мог. Он боялся. И он не хотел, чтобы ты… чтобы ты узнала правду и начала думать о нём иначе.
Я опустила взгляд на конверт. Он был запечатан, но на нём было написано моё имя. Ручкой, аккуратно, почти по-детски.
— Я не знаю, что вам нужно, — сказала я. — Но это не ваше дело.
Мужчина посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Это моё дело, потому что это его дело, а он не может говорить».
— Я пришёл предупредить тебя, — сказал он. — Не потому что я хочу разрушить вашу жизнь. А потому что он может… он может быть в опасности.
Я вздохнула, и сердце снова начало стучать, уже не от страха, а от чего-то более тяжёлого — от предчувствия, что сейчас всё станет иначе.
— Опасности? — переспросила я.
Мужчина покачал головой.
— Я не могу рассказать здесь. Это не безопасно. Но я могу оставить тебе контакты. И ещё… — Он вынул из кармана визитку и протянул мне. — Если ты хочешь, чтобы я ушёл, скажи. Я уйду. Но ты должна знать: он не тот, кем ты его считаешь.
Я почувствовала, как глаза начали гореть. Мне хотелось закричать, но в горле стоял комок.
— Кто вы? — спросила я, и голос дрожал.
— Меня зовут Аркадий, — сказал он. — Я работал с его матерью, когда она ещё жила. Я видел, как она пыталась вытащить его из системы. Но ей помешали.
— Помешали? — повторила я.
— Да. И это было не случайно. — Он посмотрел на дом. — Ноа не просто инвалид. Он… он наследник. И его родители — не те люди, о которых тебе рассказывали.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В детдоме мы были «ничьи». Но в этот момент я поняла: он был чей-то. Кто-то потерял его, или кто-то забрал.
— Почему вы говорите это мне? — спросила я.
Аркадий сделал шаг назад, как будто боялся, что я могу ударить его.
— Потому что он любит тебя, — сказал он. — И он хотел, чтобы ты была защищена. Но он не мог сам сказать правду. Он не хотел, чтобы ты думала, что он… что он использовал тебя.
Я резко вдохнула. Это слово — «использовал» — звучало как нож.
— Я знаю его, — сказала я. — Я знаю, кто он. И если у него есть семья, если у него есть прошлое… я всё равно буду с ним.
Аркадий посмотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.
— Тогда я оставлю тебе документы, — сказал он. — И предупреждение: он может не вернуться сегодня вечером.
Он повернулся и ушёл, оставив меня одну в прихожей, с конвертом в руках и с ощущением, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после».
Я вернулась в спальню. Ноа ещё спал, и его лицо казалось таким же спокойным, как всегда. Но в голове звучало: «Есть кое-что, чего ты не знаешь о своём муже…»
Я села на край кровати, держа конверт, и вдруг поняла, что это будет первый раз в моей жизни, когда я не могу выбрать, какую правду мне легче вынести.