В тот вечер двое конвоиров от скуки перебирали, кого вызвать из женской камеры. Один усмехнулся:
— Там новенькая есть. Совсем молодая.
— Вот её и тащи, — хмыкнул второй. — Хоть вечер не зря пройдёт.
Когда дверь камеры открылась, женщины сразу притихли. Все знали местные порядки и понимали: если вечером кого-то уводят отдельно, ничего хорошего не будет.
— Ты, — бросил конвоир и ткнул пальцем в Надю.
Ей было всего восемнадцать. Она сразу побледнела, но спорить не стала. Только поднялась, и по её лицу было видно: она уже всё поняла.
Жизнь у Нади и без того была как наказание. Родители пили беспробудно, до дочери им дела не было. Иногда их обоих так накрывало, что они даже не сразу вспоминали, как её зовут. С детства она жила почти сама по себе. Только соседка Ольга Ивановна иногда подкармливала её и жалела.
— Хуже сироты ты, — говорила она. — Сироту хоть накормят, а ты дома вроде есть, а никому не нужна.
Надя рано поняла: если сама не добудет себе еду, никто не даст. Так и начала воровать по мелочи в магазинах. Долго ей везло, но в последний раз всё сорвалось из-за какой-то мелочи на кассе. Её остановили, досмотрели, нашли ещё и остальное — и так она попала под статью.
В камере одна взрослая арестантка иногда говорила с ней по-человечески:
— У тебя по глазам видно: жизнь тебя уже дожала. — Но жизнь тебя уже дожала.
Но Надя думала не только о сроке. У неё из головы не выходил Максим — парень, в котором она видела свой единственный шанс вырваться из этой жизни. Он уехал, пообещал позвонить — и исчез.
Когда конвоир вывел её из камеры и привёл в переговорную, ноги у Нади уже дрожали.
— Чего стоишь? Садись. Сейчас пообщаемся, — сказал он с такой ленивой усмешкой, что всё стало ясно без слов.
Надя не сразу поняла, что именно они задумали. Но по их лицам, по тону, по этой ленивой довольной наглости всё стало ясно без слов. Перед глазами у неё сразу потемнело.
Она ещё попыталась устоять, но не смогла.
Очнулась уже лёжа на кушетке. Над ней склонился тюремный врач. Он быстро осматривал её, потом вдруг остановился, изменился в лице и посмотрел на конвоиров так, что даже те насторожились.
И в эту секунду стало ясно: врач увидел на её теле то, чего здесь точно никто не ожидал.....Продолжение тут:
Врач отступил на шаг, снова посмотрел на Надю, потом резко перевёл взгляд на конвоиров.
— Выйдите отсюда. Оба. Сейчас же.
Они переглянулись.
— А что такое? — с натянутой усмешкой спросил один. — Плохо ей стало, вот и всё.
Врач уже не скрывал злости:
— Я сказал — вон.
Так с ними здесь почти никто не разговаривал. Но в его голосе было что-то такое, что даже они не стали спорить. Один только пробурчал что-то себе под нос, и оба вышли за дверь.
Надя лежала белая как стена и смотрела в потолок, не сразу понимая, где она вообще находится.
Врач наклонился к ней чуть ближе и уже совсем другим тоном спросил:
— Ты давно сознание теряешь?
Она с трудом шевельнула губами.
— Не знаю... Бывает иногда.
— Тошнота по утрам была?
Надя моргнула.
— Была...
— Месячные давно были?
И вот тут она застыла.
Секунда.
Другая.
А потом лицо у неё медленно стало совсем пустым, будто внутри оборвалось что-то последнее.
— Я... не помню, — прошептала она.
Врач молча выпрямился. Ему и без её ответа уже было всё понятно. Он видел таких девчонок. Испуганных, загнанных, истощённых. Но тут было хуже.
— Ты беременна, — сказал он наконец тихо, но чётко.
Надя сначала даже не поняла этих слов. Смотрела на него так, будто он сказал что-то на чужом языке.
— Что?..
— Ты беременна. И, судя по состоянию, уже не первую неделю.
У неё дрогнули губы.
— Нет...
Это «нет» прозвучало не как спор. Скорее как последняя попытка не пустить в себя правду.
— Этого не может быть...
Но врач ничего не ответил. Потому что видел: может. Ещё как может.
Надя закрыла глаза, и у неё по щекам молча покатились слёзы. Она даже не всхлипывала. Просто лежала и плакала, будто в одну секунду на неё рухнуло вообще всё сразу.
Первым в голове вспыхнул Максим.
Только он.
Больше некому.
И от этой мысли стало не легче, а только страшнее. Потому что тот, кого она считала единственным светлым человеком в своей жизни, давно уехал и пропал. А теперь внутри неё, оказывается, уже жила часть этой прошлой жизни, которая даже не спросила, готова ли она к такому удару.
Врач дал ей немного времени, потом тихо спросил:
— Отец ребёнка знает?
Надя едва заметно качнула головой.
— Нет...
— Он тебя бросил?
Она всхлипнула и отвернулась к стене.
Этого ответа было достаточно.
Через пару минут врач вышел в коридор. Конвоиры ждали там, привалившись к стене, но уже без прежней наглости. Они поняли: произошло что-то серьёзное.
— Ну? — спросил один. — Что с ней?
Врач посмотрел на них так, что у того сразу исчезла ухмылка.
— С ней то, что вы чуть не довели до беды беременную девчонку. Если бы у неё сейчас началось кровотечение, вы бы уже объяснялись не между собой, а со следователем.
Тишина повисла мгновенно.
— Беременную?.. — тупо переспросил второй.
— Да. Беременную. И если кто-то из вас ещё раз попробует затащить её сюда «поговорить», я лично подниму такой шум, что мало не покажется. Вам ясно?
На этот раз оба молчали.
Потому что одно дело — издеваться над беззащитной арестанткой, и совсем другое — когда в истории внезапно появляется ребёнок, врач и возможная проверка.
Надю перевели обратно в камеру уже под утро. Но теперь всё изменилось. Женщины сразу поняли по её лицу, что случилось что-то страшное. Та самая взрослая арестантка первой села рядом.
— Что они тебе сделали?
Надя долго молчала, потом еле слышно сказала:
— Я беременна.
В камере стало так тихо, будто все одновременно перестали дышать.
— От кого? — спросила соседка уже совсем другим голосом.
И тогда Надя впервые за всё время произнесла его имя вслух:
— От Максима.
Сказала — и сама будто не поверила. Потому что до этой минуты Максим был для неё воспоминанием, болью, надеждой, кем угодно. Но теперь он вдруг стал ещё и человеком, от которого у неё будет ребёнок. А самого его рядом не было. И, возможно, уже никогда не будет.
Соседка тяжело выдохнула.
— Вот, значит, почему тебя так ломало.
Надя сидела на нарах, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Статью, камеру, родителей, конвоиров — всё это она ещё как-то могла терпеть. Но новость о ребёнке ударила сильнее всего. Потому что теперь она отвечала уже не только за себя.
Утром её снова вызвали — уже не к конвоирам, а к начальству и врачу. Начались вопросы, оформление, разговоры про обследование, про условия содержания, про то, что её дело теперь будут смотреть иначе. Впервые за всё это время на неё посмотрели не как на очередную воровку, а как на девчонку, которая сама ещё ребёнок и скоро станет матерью.
И именно тогда Надя впервые испугалась по-настоящему.
Не срока.
Не камеры.
Не родителей.
А того, что у неё внутри уже бьётся чья-то жизнь, а она сама до сих пор не знает, как прожить свою.