На крыльце, опираясь о перила, стоял Андрей. Живой. В той же старой клетчатой рубашке, в которой она его помнила. На лице — усталость и что-то очень похожее на грусть.
— Приехала, — просто сказал он.
Катя выпустила сумку. Губы задрожали.
— Ты… ты умер.
— Почти, — тихо ответил брат. — Сердце встало. Тётя Нина утром зашла — я просил молоко принести. Потрогала. Холодный. Не дышу. Она в слёзы, побежала, тебе позвонила. А я… я слышал всё. Как она плачет. Как по деревне кричат. Как ты в трубку дышишь.
Катя сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Слёзы уже текли, но она даже не замечала.
— Почему ты не сказал ей, чтобы перезвонила?! — выкрикнула она. — Почему дал мне думать, что ты мёртвый?!
Андрей посмотрел на неё спокойно, без злости.
— Потому что иначе ты бы не приехала, — сказал он. — Сказала бы: «Андрей, я не могу, у меня совещание». Или: «Приеду через месяц». А через месяц могло быть уже поздно. Я ждал тебя три года, Катюха. Не звонков. Не переводов на карту. Ждал тебя саму.
Он спустился с крыльца и подошёл ближе. Взял её за плечи — руки были тёплые, тяжёлые, как всегда.
— Когда я там лежал и всё слышал, я понял одну вещь. Самое страшное — это не когда умираешь. Самое страшное — это когда при жизни от тебя отказываются. Не сразу. Постепенно. Ты уехала и стала жить так, будто меня уже нет. А я всё ещё здесь. Жду.
Катя закрыла лицо руками и зарыдала — громко, по-детски, так, как не плакала уже много лет. Андрей обнял её и просто стоял, гладя по голове.
— Ну всё, всё, — тихо сказал он. — Мы с тобой сильные. Помнишь?
В ту ночь они сидели на кухне до утра. Пили чай. Андрей рассказывал про новый трактор, про щуку, которая снова порвала сеть, про то, как в лесу опять видели медведя. Катя не доставала телефон ни разу.
Через две недели Андрей умер по-настоящему. Тихо, во сне, как и в первый раз.
Но на этот раз Катя была рядом. Она сидела у его кровати, держала его руку и успела сказать всё, что не говорила долгие годы.
На похоронах она не плакала от вины. Она просто стояла у могилы и понимала: теперь у неё есть дом. Даже если в нём больше никто не живёт. Потому что кто-то когда-то ждал её так сильно, что даже смерть согласилась подождать.