Они орали друг на друга. Один утверждал, что кто-то ночью украл у них весь бензин из канистр. Второй кричал, что пропали патроны и карта. Третий, уже почти истерично, твердил, что видел в лесу «чёрную фигуру без лица».
Дед выключил рацию. Потом взял из печи горячий уголёк и нарисовал на столешнице схему. Три их лагеря. Два маршрута отхода. И одну узкую тропу, по которой они должны были уйти завтра утром.
Саша понял: старик не собирался их убивать. Он просто начал возвращать им их собственные вещи. По одной. Ночью. Молча. Оставляя следы, которые могли принадлежать только одному человеку.
Наутро браконьеры уже не искали золото и не делили мясо. Они искали друг друга. Потому что каждый был уверен, что именно его напарник начал «сдавать» остальных. Кто-то украл чужой спальник. Кто-то перерезал лыжи. Кто-то оставил на снегу свежий след, который вёл прямо к их костру.
Когда на шестой день к зимовью пришёл вертолёт МЧС (Саша всё-таки сумел передать координаты по рации), Дед уже снова исчез. На столе лежала только записка, написанная неровным почерком:
«Рану не мочить. Через неделю сними швы».
Браконьеров нашли сами. Они вышли на трассу в полном составе, но без оружия и без добычи. Все пятеро. Испуганные, голодные и готовые признаться в чём угодно — лишь бы их забрали из тайги.
Когда Саша уже лежал в больнице, к нему пришёл участковый и спросил:
— Ты видел того старика? Того, который не говорит?
Саша подумал и ответил:
— Нет. Я никого не видел. Только тайгу.
Участковый кивнул, будто так и знал, что ответа не будет.
А в заказнике, на старой таёжной дороге, снова лежал свежий снег. И по нему, как всегда, шли только следы лыж. Одинокие. Ровные. И очень старые.