— Три метра фланели, два метра бязи и катушка суровой нити, — перечислил заведующий. — Всё нашли у вас под койкой.
Соня стояла у окна фабричного кабинета и смотрела на двор, где разгружали ящики для госпиталя. В эвакуационной швейной мастерской за пропажу отвечали строго: ткань шла на бельё раненым.
— Я взяла, — сказала она.
Начальница цеха Антонина Васильевна удовлетворённо сложила руки.
— Куда собирались продать?
— Никуда.
— Значит, шили себе?
На Соне было выцветшее платье с чужого плеча. В комнате общежития она жила с шестью девушками и отправляла почти весь паёк младшему брату в детский дом.
— Завтра материалы передадут следователю, — сказал заведующий. — Если назовёте сообщников, это учтут.
Соня покачала головой.
Мастер Павел Ильич осматривал найденные отрезы. На кромке каждого была прошита красная нить — маленький крестик через каждые десять сантиметров.
— Это не складская маркировка, — заметил он.
— Она и поставила, чтобы вынести частями, — ответила Антонина.
Вечером Соню заперли в кладовой до приезда уполномоченного. Павел принёс ей воду.
— Красная нить зачем?
— Чтобы дети не перепутали.
— Какие дети?
Она отвернулась.
Павел вспомнил, что за последнюю неделю возле мастерской несколько раз видел мальчишек из эвакуированного детдома. Они приносили письма для отправки на фронт и уходили с пустыми мешками.
Ночью он отправился туда. В холодном спальном корпусе воспитательница показала двадцать новых наволочек и рубашки для малышей.
— Соня шила, — призналась она. — У нас бельё совсем износилось. Она брала только обрезки.
— Под её койкой нашли целые отрезы.
— Не наши. Обрезки она отмечала красной ниткой, чтобы дети знали, где чьё.
Павел вернулся на фабрику до рассвета. Складской журнал подтвердил: украденная ткань была без меток, а красные крестики появились уже после изъятия. Кто-то пытался смешать целые отрезы с тем, что Соня действительно уносила в детдом.
На утреннее разбирательство Антонина пришла в новом тёмном платье. Материал был дорогим, но подол подшит грубо, словно в спешке. Из шва торчал короткий красный волосок нити.
Павел попросил осмотреть платье. Антонина рассмеялась.
— Вы предлагаете раздеть начальника цеха из-за слов воровки?
Соня впервые подняла глаза.
— Не из-за слов. Распорите левый подол. Там не ткань.
— Откуда ты знаешь?
— Я сама его зашивала.
Антонина шагнула к двери, но заведующий перегородил путь. Павел поддел шов ножницами. Из подола выпала пачка сложенных треугольниками писем.
На каждом стоял адрес полевой почты и детский почерк.
— Зачем вы прятали письма на фронт? — спросил заведующий.
Антонина побелела.
— Они не на фронт. Это ответы. И если вы их прочтёте, фабрику закроют.
Письма были адресованы детям из эвакуированного дома. Отцы и старшие братья отвечали на их короткие послания. Только ни одного ответа дети не получили.
В нескольких конвертах лежали деньги. В одном — справка о местонахождении матери, в другом — просьба отправить ребёнка к тётке в Казань.
Антонина отвечала за фабричную почту. Она вскрывала письма, забирала вложения и прятала те, что могли привести к переводу детей: детский дом давал мастерской дополнительный паёк и рабочие руки старших воспитанников.
— А ткань? — спросил уполномоченный.
Излишки со склада Антонина списывала как испорченные, затем обменивала на продукты. Новое платье сшила из одного такого отреза. Когда заметила, что Соня носит обрезки детям, решила свалить на неё всю недостачу. Заставила девушку подшить подол и спрятала письма там до ближайшей поездки, уверенная, что та промолчит.
— Почему вы взяли на себя кражу? — Павел смотрел на Соню.
— Потому что обрезки тоже нельзя было выносить.
Она боялась, что детдом лишат помощи, воспитательницу арестуют, а детей распределят по другим местам. Её брат жил там же. Антонина знала это и обещала, что при признании «воровки» остальных не тронут.
Следствие всё равно началось, но Павел добился, чтобы отдельно указали: Соня использовала производственные отходы, которые должны были списать. В военное время формального оправдания это не давало, однако показания воспитателей, рабочих и найденные письма изменили решение. Соню не отправили в лагерь; её перевели в госпитальную мастерскую под надзор.
Антонину арестовали за хищения и сокрытие корреспонденции. Фабрику не закрыли. Новый заведующий наладил официальный сбор обрезков для детдома, а письма вручили адресатам.
Одно из них предназначалось Сониному брату. Их отец писал, что жив, служит связистом и разыскивает детей после эвакуации. Через военкомат удалось восстановить связь. До встречи оставалось ещё два года, но теперь у мальчика был адрес.
Павел навещал Соню в госпитальной мастерской. Он приносил не подарки, а заказы и новости, потому что жалость она переносила плохо. Весной 1944-го пришло извещение о гибели её отца. Соня прочитала его в коридоре, сложила по старым сгибам и вернулась к машинке. В тот день она шила рубаху раненому солдату с такой же фамилией, хотя они не были родственниками.
После войны Соня стала закройщицей. На изнанке детской одежды она всегда оставляла один стежок красной ниткой. Покупатели считали это фирменным знаком.
Павел однажды спросил, что он означает.
— Чтобы не перепутать чужое и своё, — ответила она. — Особенно когда кажется, что никто не заметит.