— Снимай платье, — сказала Галина Львовна.
Алиса рассмеялась, решив, что костюмерша снова недовольна посадкой.
— До выхода девять минут.
— Поэтому снимай сейчас.
Галина заперла дверь гримёрной и достала ножницы. Алиса отступила к зеркалу.
— Вы с ума сошли?
Из коридора уже звал помощник режиссёра. Это была первая главная роль Алисы, премьера «Бесприданницы» и вечер, на который приехали столичные критики. Последний месяц она почти жила в театре, а Галина Львовна при каждой примерке находила повод повторить, что прежние артистки «умели носить костюм, а не фотографироваться в нём».
— Здесь что-то вшито, — сказала костюмерша и провела пальцем вдоль корсета.
— Китовый ус.
— Металл.
Она надрезала подкладку. Алиса схватила её за запястье, дверь распахнулась, и в гримёрную вошли режиссёр Климов и администратор Лев Аркадьевич.
— Галина Львовна, ножницы на стол, — произнёс администратор.
— Закройте дверь.
— Вы отстранены. Охрана уже идёт.
Галина одним движением распорола боковой шов. На пол выпала тонкая медная петля, соединённая с маленькой чёрной коробочкой.
Режиссёр наклонился.
— Микрофон?
— Камера, — ответила Алиса. — Такие ставят в дверные глазки.
Объектив находился под декоративной пуговицей. Если бы актриса надела платье, камера снимала бы всё перед собой — сцену, кулисы, партнёров. Но Галина показала вторую деталь: петля уходила к застёжке и затягивалась при натяжении шлейфа.
— В третьем акте платье крепят к декорации, — напомнила она. — По задумке Лариса будто не может уйти от Паратова. Если дёрнется сильнее, петля затянет корсет.
Климов побледнел.
— Это моя мизансцена. О ней знают только труппа и цеха.
Лев Аркадьевич поднял коробочку салфеткой.
— Возможно, рекламщики. Мы заказывали съёмку репетиций.
— Рекламщики не прячут камеру в бельё, — сказала Алиса.
Охранник перекрыл выходы. Премьеру задержали на двадцать минут, зрителям объявили о технической причине. Алиса переоделась в запасное платье, а Галина молча зашивала разрез на рукаве.
— Почему вы проверили именно сегодня? — спросил Климов.
— Потому что вчера кто-то заменил крючки. А неделю назад подпорол туфлю.
— Вы никому не сказали?
— Сказала Льву Аркадьевичу.
Администратор снял очки.
— Вы жаловались на качество реквизита. Про камеру речи не было.
Галина посмотрела на него, но спорить не стала.
Спектакль всё-таки начался. Во втором антракте охранник принёс распечатку с камер служебного входа: ночью в театр заходил мужчина в кепке, его провёл сотрудник с электронным пропуском. Лица сотрудника не было видно, зато на руке блеснул массивный перстень.
Такой перстень носил Климов.
Режиссёр посмотрел на собственную руку и снял кольцо.
— Его можно купить где угодно.
— И пропуск у вас есть, — сказал охранник.
— У половины театра есть.
Алиса заметила, что Галина Львовна не удивилась. Она рылась в мусорной корзине и наконец достала клочок подкладки, который отрезала первым.
Между двумя слоями ткани была спрятана фотография. На ней Алиса спала на диване в закрытой гримёрной. Снимок сделали сверху, почти с потолка.
На обороте стояла дата недельной давности и короткая фраза: «Сегодня платье. Потом будет она».
— Вы знали, что меня снимают? — спросила Алиса.
Галина Львовна сжала фотографию.
— Я знала, кто это начал.
— Кто?
Костюмерша посмотрела на Климова.
— Ваш отец. Двадцать три года назад. А теперь кто-то продолжает его архив.
Климов закрыл дверь.
— Мой отец умер восемь лет назад.
— Плёнки остались, — ответила Галина. — И человек, который помогал ему их делать.
Старший Климов руководил театром в девяностые. Его считали гением, который мог добиться от актёра любой правды. После репетиций он приглашал молодых артисток на «индивидуальные разборы», снимал скрытой камерой и хранил записи. Иногда там были только слёзы и унизительные разговоры, иногда — то, что могло разрушить семью или карьеру.
— Откуда вы знаете? — спросила Алиса.
— Я была одной из них.
Галина пришла в театр актрисой. После отказа участвовать в очередном «разборе» её запись показали мужу, смонтировав так, будто она сама добивалась внимания режиссёра. Муж ушёл. Ролей больше не давали. Она осталась в костюмерном цехе, потому что не смогла бросить театр и надеялась однажды найти архив.
— Вы думаете, отец хранил это здесь? — Климов говорил тише обычного.
— Я знаю. Видела коробки в старом реквизиторском складе. Потом помещение замуровали при ремонте.
Молодой Климов много лет защищал память отца, не замечая, как часто женщины старой труппы меняли тему при его имени. Теперь он вызвал полицию и отменил третий акт. Алиса впервые за вечер возразила:
— Если отменим, тот, кто это сделал, поймёт, что мы нашли камеру, и уйдёт.
План придумала Галина. Запасное платье выглядело почти так же. Коробочку вернули на место, но отключили передатчик. В кулисах оставили охранника, а зрителям после антракта объявили, что техническая неполадка устранена.
Во время третьего акта человек в рабочей куртке появился у пульта связи. Он дождался сцены, когда Алиса должна была рвануться от декорации, и несколько раз нажал кнопку на телефоне. Ничего не произошло. Тогда он двинулся к кулисам.
Его задержали у костюмерной.
Это был не Климов и не театральный техник, а Лев Аркадьевич.
Администратор служил в театре ещё при отце режиссёра. Именно он устанавливал аппаратуру, каталогизировал кассеты и подбирал моменты, которыми можно было давить на артистов. После смерти старшего Климова часть архива он забрал. Несколько лет записи лежали без движения, пока театральный фонд не объявил конкурс на реконструкцию здания.
Лев Аркадьевич нашёл покупателя — продюсера, которому были нужны компрометирующие материалы на известных артистов. Но старые кассеты находились в замурованном складе. Чтобы добраться туда без подозрений, администратор добивался признания здания аварийным. Срывал крепления, портил проводку, создавал мелкие происшествия. Камера в платье должна была снять момент удушья на сцене и последующую панику. После такого скандала спектакли остановили бы, а ремонт начался немедленно.
— Почему Алиса? — спросила Галина, когда его уже выводили.
— Потому что она главная актриса, — ответил он. — Никто не закрывает театр из-за костюмерши.
В его кабинете нашли дубликаты пропусков, инструменты и папку с фотографиями. Перстень Климова он снял на генеральной репетиции, когда режиссёр оставил его возле раковины.
Замурованный склад открывали при понятых. За фальшивой стеной стояли металлические шкафы с кассетами. На корешках — фамилии, даты, названия спектаклей. Климов узнавал людей, которым его отец вручал цветы на юбилеях.
Следствие занялось вымогательством и незаконной съёмкой, но многие старые эпизоды уже не подлежали наказанию. Для Галины это оказалось самым трудным: правда вышла наружу, а справедливость не собиралась приходить целиком.
Климов предложил ей деньги и публичные извинения. Она отказалась от денег, но потребовала другого: театр должен был назвать, что происходило, без формулировок о «сложном времени» и «неоднозначных методах мастера».
Через месяц на сайте театра появилось заявление. Несколько бывших актрис дали интервью. Кто-то назвал Галину лгуньей, кто-то впервые позвонил ей за двадцать лет. Муж, давно живший в другом городе, прислал короткое письмо: «Я должен был спросить тебя, а не смотреть кассету». Она не ответила.
Премьеру возобновили. На этот раз в третьем акте Алиса сама расстёгивала крепление шлейфа и уходила через всю сцену без чужой помощи. Климов изменил мизансцену после долгого спора с Галиной.
Перед выходом Алиса обнаружила на столе отремонтированное первое платье. Разрез был зашит тонко, почти незаметно, а пуговицу с объективом заменили обычной, перламутровой.
— Можно надевать? — спросила она.
Галина проверила каждый крючок и отступила на шаг.
— Теперь можно.