— Маш, не забудь дверь запереть, — устало сказала мама, вставая из-за стола.

— Мам, ну сколько можно? Теперь всю жизнь будешь напоминать?

— Пока у нас живёт бабушка. Если она выйдет — заблудится.

— И умрёт под забором, а мы будем жить с чувством вины. Мам, а может, и пусть?

— Что пусть?

— Пусть уйдёт и заблудится. Ты сама говорила, что тебе надоело с ней возиться.

— Как ты можешь? Она мне свекровь, не родной человек, но для тебя — родная бабушка.

— Бабушка? — Маша сощурила глаза. — А где она была, когда её сынок бросил нас? Когда отказывалась со мной сидеть? Со своей родной внучкой? Тебя же и обвиняла, что муж ушёл.

— Прекрати немедленно! Зря я тебе всё это рассказала.

Они стояли на кухне — мама у плиты, Маша у стола — и смотрели друг на друга через этот разговор, который уже нельзя было взять обратно.

— ЗДЕСЬ РАЗРЫВ (ЧАСТЬ 1). Дальше — ЧАСТЬ 2 по ссылке —

ЧАСТЬ 2

Мама ушла в коридор. Не хлопнув дверью — просто вышла, тихо.

Маша осталась на кухне. Злость ещё горела, но под ней уже начинало что-то тлеть — неприятное, похожее на стыд, который она не хотела признавать.

Из коридора донёсся голос бабушки — тихий, немного растерянный:

— Валечка? Это ты?

Валечка — так она звала маму. Иногда — так звала саму Машу. Иногда — какую-то другую женщину, которую никто не знал.

— Я здесь, — ответила мама. — Всё хорошо.

— Я не помню, поела ли я сегодня.

— Поела. Я была рядом.

— Ты добрая девочка.

Маша стояла у дверного косяка и слышала всё это.

Потом пошла в свою комнату, закрыла дверь и легла на кровать лицом вниз.

Она думала о том, что сказала. Слова «пусть уйдёт и заблудится» висели в воздухе, как что-то липкое, от чего нельзя избавиться.

Она не хотела, чтобы бабушка умерла. Она даже сейчас не хотела этого. Она хотела другого — чтобы всё было по-другому. Чтобы они с мамой жили нормально, без таблеток на подоконнике, без запертой входной двери, без этого тяжёлого ощущения, что их маленькая квартира стала ловушкой для всех троих.

Чтобы бабушка была другой — той, которая сидела бы с ней в детстве, пекла пироги, называла её по имени, а не «Валечка».

Но та бабушка не существовала. Существовала только эта.

Около девяти вечера мама тихо постучала.

— Можно?

— Да.

Она вошла, села на край кровати — не рядом, немного в стороне. Устала так, что это было видно даже в темноте.

— Маш, — сказала она, — я не злюсь.

— А зря.

— Ты сказала то, о чём я иногда сама думаю, — произнесла мама тихо. — Только вслух не говорю. Потому что стыдно.

Маша повернулась.

— Ты правда так думаешь?

— Я думаю: зачем это мне. Она меня не любила. Она тебя не знает. Но потом думаю ещё кое-что.

— Что?

Мама помолчала.

— Что если я это сделаю — уйду в сторону, пусть само как-нибудь — я стану другим человеком. Не тем, которым хочу быть. Не тем, которым хочу, чтобы ты меня видела.

Маша смотрела на маму.

— Ты делаешь это ради меня?

— Отчасти. Но не только. — Мама вздохнула. — Знаешь, я иногда думаю, что она не выбирала стать такой. Болезнь забирает людей изнутри. Та, которая тебя не жалела — она, может, уже ушла. Осталась другая. Которая не помнит ни обид, ни себя самой. — Пауза. — Я ухаживаю за человеком, которого, честно говоря, не любила. Но это единственный способ, которым я умею объяснить тебе, что значит делать правильное, когда это трудно.

Маша долго молчала.

— Я не хотела, чтобы она умерла, — наконец сказала она. — Я просто хотела, чтобы всего этого не было.

— Я знаю.

— Это нечестно по отношению к тебе.

— Жизнь вообще не очень честная, — сказала мама. — Но ты взрослеешь, и это хорошо. Потому что злость, которую ты чувствуешь — она настоящая. Просто она не про бабушку. Она про папу. Про то, что он ушёл. Про то, что мы вдвоём тянем.

Маша не ответила. Но слёзы выступили сами.

— Я иногда на тебя злюсь тоже, — добавила мама. — Что ты не помогаешь. Что ты закрываешься в комнате. Что тебе пятнадцать и у тебя есть своя жизнь, а у меня — нет.

— Мам.

— Это честно. Ты спрашивала, я говорю.

Они помолчали.

— Я завтра посижу с ней, — сказала Маша наконец. — Пока ты на работе. Если хочешь.

Мама посмотрела на неё.

— Хочу.

— Только не оставляй меня надолго. Мне с ней тяжело.

— Я знаю. Мне тоже.

Они сидели в темноте, не включая свет. Из коридора иногда доносился тихий голос бабушки — она разговаривала сама с собой или с кем-то, кого видела только она.

Маша не поняла, когда именно это случилось. Но в какой-то момент она пересела ближе к маме.

И мама не сказала ничего. Просто положила руку ей на плечо.