Екатерина осталась одна с двумя детьми, когда муж Фёдор ушёл к молодой фельдшерице Наташе. Он обещал помогать, но за десять лет ни разу не навестил детей, только платил скудные алименты. Катя работала в столовой и на ферме, поднимала сына Сашу и дочь Таню, задушив в себе любовь к бывшему мужу. Она не смотрела на других мужчин – только дети и работа.
Однажды пришла весть: Фёдор и Наташа погибли – влетели под поезд на переезде. У них осталась дочь Полина, десяти лет. Родители Наташи не могли забрать девочку – больные, другие родственники отказались. Катя, узнав, что Полину хотят отдать в детдом, поехала и забрала её к себе. «Полина – сестра моим детям, как я могу её бросить?» – сказала она.
Но Саша и Таня не приняли младшую сестру – видели в ней дочь разлучницы. Они её обижали: не звали к столу, отгоняли от телевизора, Таня даже нарисовала границу в комнате. Полина не жаловалась – боялась детдома. Катя надеялась, что время всё уладит, но становилось только хуже. Саша уже уехал учиться, Таня мечтала стать врачом, а Полина оставалась чужой.
Как-то на Восьмое марта Саша подарил Полине шоколадку. Девочка обрадовалась, но в обёртке оказался кусок гудрона – брат с сестрой посмеялись. Катя купила другую шоколадку, разделила на всех, но боль осталась.
Вскоре объявилась двоюродная тётка Полины по матери, Мария. Жила в Москве, одинокая, предложила забрать девочку. Катя сначала отказывалась, но Мария убедила: родные дети никогда не примут Полину, а ей в столице будет лучше. Полина, подслушав разговор, решила уехать, чтобы не мучить Катерину. Они расстались со слезами, обещали писать.
Шли годы. Саша и Таня выросли, уехали в город, обзавелись семьями. Полина стала модельером, открыла ателье в Москве, вышла замуж. Она писала Кате, редко приезжала, но отношения с сестрой и братом наладились на расстоянии.
Катя состарилась, жила одна в деревне, никому не жаловалась. Однажды приехал Саша и попросил продать дом – его сыну Никите с беременной женой нужна квартира, не хватало трёхсот тысяч. Катя согласилась: «Доживу у сына». Дом продали, перевезли бабу Катю в город. Сноха Нелли сначала была радушна, но через полгода начала жаловаться: старуха шаркает, роняет крошки, разбивает посуду, воняет. Сын молчал, прятал глаза. Потом предложил дом престарелых – «там хорошо, и общение».
Татьяна, узнав, прилетела фурией: «Я говорила – не бери мать! К себе её не возьму, муж-хирург не выдержит». Брат с сестрой пошептались и решили отвезти мать в приют. Катя смирилась, собрала пожитки.
Наутро сын посадил её в машину Татьяны, и они поехали. Катя задремала. А когда открыла глаза, машина стояла у городского кладбища.
– Сыночек, доченька, куда вы меня привезли? – прошептала она побелевшими губами....Продолжение тут:
Екатерина вцепилась в сумку так, что побелели пальцы. Перед ней действительно было кладбище — старое, городское, с чёрными оградами и длинными рядами памятников.
— Сыночек... доченька... куда вы меня привезли?..
Саша быстро вышел из машины, обошёл её, открыл дверь и подал матери руку. Но в глаза так и не посмотрел.
— Мам, выйди... пожалуйста.
Катя ступила на землю, огляделась и почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Вы что... решили меня тут оставить? — прошептала она. — Живую похоронить захотели?
— Мама, не говори так! — резко сказала Татьяна, но голос у неё дрогнул.
Катя впервые за всю дорогу посмотрела на дочь внимательно. У той были красные глаза, будто она не спала всю ночь.
Они молча пошли по дорожке между оград. Наконец Саша остановился у двух соседних могил.
На одном памятнике был Фёдор. На другом — Наташа.
Екатерина застыла.
Столько лет прошло, а сердце всё равно кольнуло. Не от любви — от старой, давно пережитой боли.
Татьяна первой не выдержала и заговорила:
— Вчера я всю ночь думала... и поняла, что мы с Сашкой совсем с ума сошли. Ты дом продала ради нас. Всё отдала. А мы тебя — в приют.
Саша тяжело выдохнул и наконец поднял глаза.
— Мам, прости. Я правда довёл всё до такого, что самому стало страшно. Утром сел за руль и понял: если сейчас отвезу тебя туда, потом себе этого никогда не прощу.
Катя молчала.
— Мы приехали сюда, потому что должны были сначала посмотреть на них, — тихо сказала Татьяна, кивнув на памятники. — На отца. На ту женщину. И честно себе сказать, кем мы стали. Ты тогда не бросила их дочь. А мы родную мать чуть не выбросили из жизни.
У Екатерины задрожали губы.
— Поздно спохватились...
— Нет, не поздно, — вдруг раздался за спиной знакомый женский голос.
Катя обернулась.
У входа на аллею стояла Полина.
В светлом пальто, с мокрыми от слёз глазами, она смотрела прямо на Екатерину — и улыбалась так, будто снова была той самой испуганной десятилетней девочкой, которую когда-то не дали отправить в детдом.
— Поля... — только и выдохнула Катя.
Полина быстро подошла и крепко её обняла.
— Прости, что не раньше. Таня позвонила мне ночью. Всё рассказала. Я первым же рейсом прилетела.
Екатерина прижала её к себе и вдруг расплакалась — тихо, по-стариковски, беззвучно.
— Я думала, всё... Никому не нужна...
Полина отстранилась, вытерла ей слёзы ладонью и твёрдо сказала:
— Мне нужна. Очень нужна. Ты не тётя Катя. Ты моя мама. Единственная, которая у меня была.
Саша опустил голову. Татьяна отвернулась.
Полина посмотрела на них уже совсем другим взглядом — без прежнего страха, спокойно и жёстко.
— Когда вашу сестру надо было спасать от детдома, это сделала она. Когда вам нужны были деньги, она продала дом. А когда она состарилась, вы решили, что её место в приюте. Вы вообще понимаете, что чуть сделали?
— Понимаем, — глухо сказал Саша. — Поэтому я и позвонил Тане. Сам уже не знал, как всё исправить.
— Не вы позвонили мне, — отрезала Полина. — Таня позвонила. Потому что ей хотя бы хватило смелости испугаться того, какими вы стали.
Татьяна всхлипнула.
— Я виновата не меньше. Всю жизнь делала вид, что лучше всех. А сама... сама оказалась хуже.
Катя посмотрела на детей. На сына, ради которого отдала дом. На дочь, которая даже не подумала взять её к себе. И вдруг почувствовала странную ясность. Боль осталась, но внутри что-то оборвалось окончательно. Без крика. Без истерики.
— Я вас прощаю, — тихо сказала она. — Но жить с вами больше не буду.
Саша вздрогнул.
— Мам...
— Не надо. Я слишком старая, чтобы ещё раз ждать, когда меня станут терпеть вместо того, чтобы любить.
Полина взяла её за руку.
— Поедем со мной. У нас с мужем большой дом. Я давно звала тебя, а ты всё не хотела бросать свою деревню. Теперь она продана, но ты не одна. И больше никогда одна не будешь.
Катя долго смотрела на неё, будто не верила, что это происходит наяву.
— А я не помешаю? — почти шёпотом спросила она.
Полина даже обиделась.
— Ты мне жизнь когда-то подарила. Разве мама может помешать?
Татьяна закрыла лицо руками. Саша отвернулся к памятнику отца.
А Екатерина вдруг впервые за много месяцев выпрямила спину.
Они ещё немного постояли у могил. Потом Катя сама подошла к памятнику Фёдора, посмотрела на фотографию и тихо сказала:
— Твою дочь я не бросила. А вот наши дети меня чуть бросили. Но, видно, жизнь всё-таки любит правду.
Когда они вышли с кладбища, у ворот уже ждало такси. Полина бережно усадила Екатерину на заднее сиденье, поправила ей платок и села рядом.
Саша подошёл к окну.
— Мам... Можно я буду приезжать?
Екатерина посмотрела на него долго, устало, но без злобы.
— Приезжай. Только не из жалости. А если по-настоящему вспомнишь, что у тебя есть мать.
Татьяна наклонилась к окну с другой стороны.
— И я...
— И ты приезжай, — кивнула Катя. — Только уже без красивых слов. Просто по-человечески.
Машина тронулась.
Полина держала её руку в своей, как когда-то маленькая девочка держалась за подол её старого халата. Екатерина смотрела в окно на уходящее кладбище и вдруг поняла, что туда сегодня привезли не её.
Туда привезли чужую жестокость, чужую жадность и чужой стыд.
А её саму, старую и уставшую, впервые за много лет везли не туда, где будут терпеть, а туда, где действительно ждали.
И от этой простой мысли ей вдруг стало легко.