Дорога домой оказалась тяжелее, чем Иван Семёнович ожидал. Зверь был крупный, да ещё и раненый, так что нести его на себе было невозможно. Пришлось сделать импровизированные носилки из жердей и старого брезента. Он тянул их по снегу почти час, пока наконец не выбрался к своей избушке на краю делянки.

Когда он затащил зверя внутрь, тот уже почти не подавал признаков силы — только глаза оставались живыми, цепкими, будто следили за каждым движением человека. Иван Семёнович растопил печь, нагрел воду, достал старый ящик с инструментами и бинтами, который держал скорее по привычке, чем по необходимости.

— Ну, держись… — пробормотал он. — Сейчас будет неприятно.

Капкан был старый, ржавый, зубья впились глубоко. Пришлось повозиться. Зверь дернулся лишь раз — не от злости, а от боли, и снова замер, будто доверял человеку до конца. Старик только качнул головой: странное дело, столько лет в тайге, а такого он ещё не видел.

Когда наконец удалось освободить лапу, Иван обработал рану и наложил тугую повязку. Зверь тяжело выдохнул, улёгся прямо на пол у печки и закрыл глаза. Казалось, он просто отключился.

Следующие дни прошли в странной тишине. Иван почти не выходил из избы, только за дровами и водой. А зверь постепенно приходил в себя. Он не пытался сбежать, не рычал, не метался. Только наблюдал. Иногда — часами. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у старого лесника по спине пробегал холодок: слишком уж он был осмысленный.

Через неделю зверь впервые встал. Осторожно, прихрамывая, подошёл к двери и уткнулся носом в щель. Иван не мешал. Даже наоборот — открыл её шире.

— Понимаю… лес зовёт, — тихо сказал он.

Но зверь не ушёл.

Он вернулся обратно к печке и лёг на прежнее место.

Так началось их странное сосуществование. Иван разговаривал с ним, как с человеком, хотя понимал всю нелепость этого. А зверь слушал. Иногда даже реагировал — поворачивал голову, настораживал уши, будто понимал каждое слово.

Через месяц произошло то, чего Иван Семёнович боялся и одновременно ждал.

В деревню пришли браконьеры. Те самые, что ставили капканы. Они искали «странного зверя», слухи о котором уже разошлись по округе. Ночью они подожгли сарай у лесника, рассчитывая выманить его наружу.

Иван выбежал, задыхаясь от дыма, и в этот момент услышал рык. Низкий, гулкий, совсем не звериный — почти предупреждение.

Из темноты вышел он.

Уже не слабый раненый зверь, а собранный, мощный, с горящими глазами. Он двигался быстро, бесшумно. Браконьеры даже не успели понять, что произошло: их оружие упало в снег, один за другим они бросились бежать, спотыкаясь и падая.

А зверь не стал их догонять. Он просто встал между ними и избушкой.

И стоял так, пока последний след не исчез в темноте.

Когда всё закончилось, Иван Семёнович подошёл ближе. Зверь стоял неподвижно, тяжело дыша.

— Значит, вот как… ты теперь мне должен, да? — хрипло усмехнулся он.

Зверь повернул голову и тихо, почти по-собачьи, ткнулся лбом ему в руку.

С того дня его в деревне больше никто не видел в одиночку.

А тайга, как ни странно, стала вокруг спокойнее.