Тимофей Морозов, которого друзья с детства звали просто Фей, сидел на верхнем полке в бане и лениво наблюдал, как Богдан снова плеснул ковшом на камни. Пар тяжело поднялся под потолок, и Тимофей довольно прикрыл глаза.

— Ну что, холостяк, — прогудел Богдан, — последний Новый год гуляешь свободным? Скоро и тебя окольцуют.

— Не дождёшься, — усмехнулся Тимофей. — Брак себя изжил. Скандалы, алименты, делёжка... Спасибо, мне и без этого хорошо. Подружек хватает, никто никому ничего не должен.

— Ты слишком уверен, — хмыкнул Богдан.

— Я просто умею всё держать под контролем, — спокойно ответил Тимофей.

Из бани они пошли в дом. В гостиной уже горела большая ёлка, на столе стояли закуски, по телевизору шли новогодние концерты. Дом на окраине Шанска Тимофей когда-то купил почти случайно, но каждый Новый год возвращался сюда, чтобы хотя бы на пару дней снова стать просто Феем, а не московским адвокатом в дорогом костюме.

— А где Торганов? — спросил он.

— На дежурстве. Подъедет позже, — ответил Богдан и ушёл в душ.

Тимофей остался один. Подошёл к ёлке, поправил старую игрушку, которую они с друзьями купили ещё в студенчестве, и в этот момент в дверь постучали.

Он удивился: Витя стучать бы не стал. Открыл дверь и замер.

На пороге стояла девушка в белой шубке и шапочке Снегурочки. В руках у неё была небольшая коробка, перевязанная красной лентой.

— Тимофей Сергеевич Морозов? — спросила она.

— Допустим.

— Вам срочное. С наступающим.

Она протянула коробку, тут же развернулась и почти бегом пошла к калитке, где её уже ждала старая машина.

Тимофей занёс коробку в гостиную, снял ленту и открыл. Внутри лежали мандарины и белый конверт, запечатанный красным сургучом.

На конверте крупным женским почерком было написано всего три слова: «Отцу. Лично в руки»....Продолжение тут:

Тимофей перечитал первую строчку дважды, потом медленно опустился на диван и уже внимательнее развернул письмо.

«Меня зовут Марина. Восемь лет назад вы были в Шанске на встрече выпускников юрфака. Утром вы уехали, а вечером я поняла, что беременна не просто проблемой, а человеком. Я не искала вас раньше. Не потому что не знала, где вы, а потому что не хотела навязываться. Сына я растила сама. Но сейчас у меня нет выбора. Артём тяжело болен. Ему нужна операция. И прежде чем вы решите, что это развод, посмотрите на фото в конверте».

Руки у Тимофея уже не были такими спокойными, как пять минут назад в бане. Он полез в конверт и достал снимок. На фотографии был мальчик лет восьми в зимней куртке и вязаной шапке. Он стоял у школьной ёлки и улыбался так открыто, что у Тимофея внутри неприятно дёрнулось. У мальчика были его глаза. И его ямочка на щеке.

В этот момент из коридора вышел Богдан, вытирая голову полотенцем.

— Ты чего такой? Будто тебе не подарок, а повестку принесли.

Тимофей молча протянул ему фото и письмо. Богдан сначала усмехнулся, потом дочитал до конца и медленно присвистнул.

— Вот это тебе Новый год прилетел.

— Этого не может быть, — глухо сказал Тимофей. — Просто не может.

— Может, — спокойно ответил Богдан. — Особенно если ты всю жизнь был уверен, что контролируешь биологию.

Тимофей зло посмотрел на него, но спорить не стал. Потому что внизу письма была приписка, от которой всё внутри сжалось ещё сильнее:

«Если захотите убедиться, приезжайте сегодня до полуночи в детское отделение городской больницы. Палата 7. Если не приедете, я больше вас никогда не побеспокою. Но тогда хотя бы знайте: у вас есть сын, и он сейчас больше всего боится не операции, а того, что его мама не проснётся рядом утром, потому что я тоже ложусь в больницу как донор».

— Что за бред? — резко сказал Тимофей. — Почему она только сейчас объявилась? Почему восемь лет молчала?

— Потому что до сих пор справлялась сама, — тихо ответил Богдан. — А теперь, значит, уже не справляется.

Тимофей вскочил, прошёлся по комнате, снова уставился в фото. Мальчик смотрел прямо в объектив и будто вообще не знал, что сейчас где-то в тёплом доме его отец пытается решить, верить ему или нет.

— Это может быть подстава, — упрямо сказал Тимофей. — На меня выходили и не с таким.

— Может, — согласился Богдан. — А может, нет. Но если ты сейчас не поедешь, потом уже не отмотаешь назад.

Фей молчал. В голове стучало только одно: он всю жизнь смеялся над теми, кто вляпывается в чужие чувства, в семьи, в детей, в обязательства, а теперь сидел в чужом доме с фотографией мальчика, который был на него похож сильнее, чем хотелось бы.

В этот момент дверь снова открылась, и в дом вошёл Виктор Торганов — в куртке, с морозом на плечах и усталым лицом после дежурства.

— Мужики, с наступающим... — начал он, но тут же осёкся. — Что случилось?

Богдан молча отдал ему письмо.

Витя дочитал, перевернул страницу и резко побледнел.

— Погоди, — медленно сказал он. — Палата 7? Детское отделение?

Тимофей поднял на него глаза.

— Ну да. А что?

Виктор посмотрел сначала на фото, потом на Тимофея, и в его лице вдруг появилось что-то совсем нехорошее.

— Фей... я только что оттуда. И если это та Марина, о которой я думаю, то ты опоздал не на восемь лет. Ты опоздал гораздо страшнее. Потому что полчаса назад её увезли прямо с приступом, а мальчик остался в палате один и всё это время повторяет только одну фразу...

— Какую? — хрипло спросил Тимофей.

Виктор выдержал паузу и тихо ответил:

— «Мама сказала, что сегодня за мной должен прийти папа. Он просто ещё не знает, что он мой папа...»