Зинаида Захаровна вошла в комнату так тихо, что я не услышала ни скрипа половицы, ни шороха её вечного ситцевого передника. Она замерла у изголовья моей кровати, и я почувствовала, как на лицо опустилась тяжёлая, душная тень. В руках она сжимала щербатую кружку, от которой поднимался сизый, густой пар. Пахло прелой хвоей, сырым подполом и чем-то приторно-сладким, от чего желудок мгновенно скрутило.
— Не спишь, Полечка? — прошелестела она. Голос у неё был паточный, липкий. — На вот, испей. Это сбор особый, лесной, мне его ещё моя бабка-травница передала. Тошноту твою мигом снимет, и личико порозовеет.
Я заставила себя приоткрыться, щурясь от бьющего в глаза вечернего солнца.
— Спасибо, Зинаида Захаровна. Горько оно как-то... После него в голове всё плывёт, совсем хреново становится.
— Так лекарство же, глупая, — свекровь прищурилась, и в полумраке её глаза казались острыми. — Пей давай. До самого донышка. Там вся сила.
Я сделала глоток. Жидкость обожгла язык горечью полыни и какими-то терпкими, вяжущими кореньями. С трудом проглотив варево, я отдала кружку. Свекровь удовлетворённо хмыкнула, поправила одеяло в моих ногах и вышла, плотно притворив дверь. Щёлкнула задвижка — старая привычка Зинаиды, «чтобы сквозняков не было».
Я откинулась на подушку. В висках стучало, словно по ним наносили удар маленькими молоточками. Всего полгода назад я была уверена, что вытянула счастливый билет. Когда отец ушёл из жизни, а мачеха Антонина выставила меня из дома буквально в никуда, Игорь показался мне ангелом-спасителем. Бухгалтер, обходительный, всегда в чистой рубашке. Зинаида Захаровна тогда пела соловьем: «Приходи к нам, Поленька, дом большой, места всем хватит, ты нам как дочка будешь».
Правда, была одна тайна, которая жгла мне сердце. Ребёнок, которого я носила под сердцем пять месяцев, был не от Игоря. Это был след той единственной ночи с Денисом — моим бывшим одноклассником. Простой механик, он звал меня с собой на вахту, но я тогда фыркнула: «Грязь там месить? Нет уж, я городской жизни стою, я в институт поступать буду». Он уехал, а через месяц я увидела две полоски.
Игорь принял меня. Зинаида Захаровна тогда только губы поджала: «Заведём интрижку с правдой позже, Игорёша добрый. Но ты, Полина, участок свой и флигель, что от отца остался, на Игоря перепишешь. Как залог, что не сбежишь к своему голодранцу, когда он с Северов вернётся». Я согласилась. Думала — благородство у людей такое. Оказалось — холодный, хищный расчет.
Из коридора донесся шёпот. Тихий, но в вечерней тишине дома каждое слово впивалось в уши.
— Ну что там? Всё выпила? — голос Игоря был низким, в нём сквозило раздражение.
— До капли, — отозвалась свекровь. — Трава крепкая, я её ещё багульником сдобрила. Ещё дня три-четыре попоим, и природа сама своё возьмёт. Скажем — испытание такое, организм у неё хилый, не вынесла ношу.
Я похолодела. Тело стало чужим. Медленно, стараясь не шуметь, я тихонько спустилась на пол.
— Мам, может, зря мы так? — Игорь замялся, послышался звук выдвигаемого ящика — искал чистые ложки. — Она ведь... человек всё-таки.
— Жалелка у тебя не выросла! — оборвала его мать, и я почти увидела, как она гневно сузила глаза. — Тебе этот пацан нужен? Весь в своего папашу пойдёт, такой же упрямый да наглый будет. Дом она на тебя уже почти отписала, завтра документы из конторы курьер привезёт. А этот ребёнок нам не нужен. Решим вопрос по-тихому, и всё. Новая страница, сынок. Без чужой крови. А Польку потом... ну, видно будет. Либо приструним окончательно, либо пусть катится. Главное — земля наша.
В животе снова удар. Не от токсикоза — от дикого ужаса. Они меня травили. Поили вредными сборами, чтобы я потеряла ребёнка. И всё ради участка земли в центре посёлка.
Я огляделась. Дверь на засове снаружи. Окно. Старые шпингалеты поддались с сухим треском, который показался мне грохотом обвала. Я вылезла на подоконник. Снаружи хлестал ледяной дождь, ветер рвал листья с яблонь. В домашнем платье я прыгнула вниз, в раскисшую грязь.
— Игорь! Глянь в комнату! Окно! — визг свекрови прошил сумерки.
Я рванула через огород, продираясь сквозь колючий крыжовник. Пятки скользили по земле, одежда мгновенно промокла и липла к телу. Ветки задевали плечи, дождь заливал глаза, делая мир серым и расплывчатым. Сзади хлопнула тяжёлая дубовая дверь, послышался уверенный топот.
— Полина! Вернись, дура! Пропадёшь в лесу! — орал Игорь. Он не бежал — он шёл спокойно, зная, что мне некуда деться.
Я не знала, куда бежать. В полицию? Участковый Смирнов — кум Зинаиды, они по выходным вместе крепкие напитки пьют. К соседкам? Побоятся связываться с влиятельной Зинаидой. Ноги сами несли меня по раскисшей тропинке к дому на самом краю леса, где жила Вера Степановна, мать Дениса.
Я ворвалась в калитку, когда силы уже кончились. Свалилась на крыльцо, колотя в дверь ослабевшими руками. Скулы сводило от холода, зубы выстукивали дробь.
— Тётя Вера! Помогите!
Дверь распахнилась так резко, что я едва не упала. На пороге стоял... Денис. Обросший щетиной, в камуфляжной куртке, пахнущий лесом, табаком и каким-то мужским, надежным спокойствием. Оказывается, приехал с вахты на день раньше, сюрпризом.
— Поля? Ты что... почему в таком виде?
Я не успела ответить. К калитке подлетел Игорь. Он тяжело дышал, в руке сжимал увесистый прут от забора. Увидев Дениса, он замер, лицо его в свете фонаря стало серым.
— Отдай её, Денис! — закричал Игорь, но голос его сорвался. — Она не в себе! Ей помощь нужна, мы уже машину греем!
Денис молча шагнул вперед, закрывая меня своей спиной. Он был похож на огромную скалу. Я видела, как он весь напрягся, а руки сцепил в кулаки.
— Ещё один звук, — пробасил Денис, и от этого голоса у меня по спине пробежал мороз. — Ещё один шаг в этот двор, бухгалтер, и я за себя не ручаюсь. Узнаешь, почём фунт лиха. Понял меня?
Игорь попятился, оглядываясь назад, где в темноте маячил силуэт Зинаиды.
— Мы... мы всё равно своего добьёмся! Документы подписаны! Ты пожалеешь!
— Пошел вон, — Денис сделал ещё шаг, и его голос был похож на рокот надвигающейся грозы.
Игорь развернулся и припустил к дороге так, что только грязь летела. Свекровь, что-то кричав издалека, тоже поспешила скрыться.
Денис подхватил меня на руки. Я была ледяная, мокрая, меня колотило.
— Тише, маленькая... Всё, я здесь. Мама! Вера! Неси одеяла и чай, быстро!
— Денис... — я вцепилась в его куртку пальцами. — Они меня поили... травой какой-то... Чтобы его не было... Чтобы ребёнок... — я прижала ладонь к животу, чувствуя, как там, внутри, пульсирует жизнь.
В ту же ночь он отвёз меня в районный центр к врачам. Там долго суетились, использовали медикаменты, чтобы привести меня в чувство. Сказали — просто чудо, что я выдюжила. Видимо, малец внутри оказался таким же упрямым и крепким, как его отец.
Испытания не закончились в тот вечер. Денис нанял юриста, и мы начали долгую борьбу за аннулирование той злосчастной дарственной. Выяснилось, что Зинаида Захаровна уже имела проблемы с законом в соседнем районе — там её подозревали в махинациях с наследством, но не доказали. На суде она пыталась кричать, что я не в своем уме, но когда Денис выложил на стол результаты экспертизы того самого «отвара» (он успел забрать кружку из дома, пока свекровь бегала по улице), она сразу сникла.
Их с Игорей из деревни словно вымело. Не дожидаясь окончательного решения суда, они продали всё своё имущество какому-то фермеру и уехали. Говорили, что видели их в области, но в наш посёлок они больше не смели и носа показать.
...Прошло три года.
Я стояла на крыльце нашего обновленного дома, вдыхая аромат цветущих яблонь. Солнце золотило верхушки сосен. В большой песочнице, которую Денис сколотил за один вечер, возился Егорка — коренастый мальчишка с такими же ясными глазами и упрямым подбородком, как у отца.
— Папа! Едет! — закричал сын, указывая на знакомую машину, показавшуюся в конце улицы.
Денис вышел из кабины, пахнущий пылью и дорогой, подхватил Егорку, подбросил его в воздух, слушая звонкий детский смех. Подошел ко мне, прижал к себе так крепко, что у меня дух перехватило. На душе стало легче и спокойнее.
— Ну что, Поля? Опять в город тянет? В институт, за красивой жизнью? — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки.
Я прижалась к его плечу, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— Она уже здесь, Денис. Самая красивая. Самая настоящая.