Когда Веронику снова вывернуло от запаха хлорки, она сначала решила, что это нервы и усталость от одиночной камеры. Но слабость не проходила, еда вызывала тошноту, а в голове всё настойчивее крутилась мысль, от которой она сама пыталась отмахнуться.
В медблоке на неё посмотрели без интереса.
— Жалобы?
— Тошнит с утра, слабость, запахи не переношу.
Медсестра усмехнулась.
— Беременна, что ли?
Вероника побледнела.
— Что вы сказали?
— Да успокойся, пошутила. В изоляторе у вас от кого беременеть? Таблетки возьми и иди.
Она вернулась в камеру, но через несколько дней выяснилось, что плохо не только ей. Сначала за стеной кто-то звал медиков, потом по коридору пошёл шёпот о Ксении, Яне и Марине. Очень быстро стало ясно, что у всех одинаковые симптомы. Когда тесты показали один и тот же результат, даже охрана перестала делать вид, что ничего не происходит.
— Это невозможно, — бросил начальник тюрьмы. — Поднимайте камеры. Всех проверить.
Но с камерами оказалось ещё хуже.
— Архива за последние месяцы нет, — сказал техник.
— Что значит нет?
— Система отключена. Кто-то убрал автоматическую запись.
После этого беременных женщин ещё сильнее изолировали, прогулки урезали, разговоры запретили, а на любые вопросы отвечали так, будто страшнее самой беременности была правда, которая за ней стоит. Вероника сидела у двери и чувствовала, что сходит с ума от невозможности понять, как такое вообще могло случиться.
Ответ пришёл ночью.
— Эй, соседка... Ты тоже?
Вероника подошла к двери.
— Кто это?
— Ксения.
После паузы та спросила тише:
— Ты тоже беременна?
— Да... Но этого не может быть.
За дверью помолчали, а потом Ксения сказала то, после чего у Вероники внутри всё оборвалось.
— Может. И я, кажется, знаю, что с нами сделали.
Вероника вжалась в дверь.
— Вспомни медосмотр несколько месяцев назад. Тебя тогда забирали на операцию и меня тоже.
— Ты о чём вообще?
Голос за дверью стал сухим.
— О том, что нас никто не насиловал.
Вероника замерла, а в конце коридора уже послышались тяжёлые шаги. Через минуту дверь открылась, и на пороге появился начальник тюрьмы.
— Быстро за мной. Ты должна это увидеть.
Когда её привели в закрытый архив и включили старый монитор, Вероника сначала не поняла, что именно видит. Но уже через несколько секунд у неё похолодели руки, потому что на записи были не камеры заключённых, а чёрный вход в медблок, ночная машина без номеров и люди, которые заносили внутрь контейнеры так....Продолжение тут:
У Вероники похолодели не только руки, ей показалось, что вместе с этим экраном перед ней вдруг открылась вся правда, слишком страшная, чтобы в неё поверить с первого взгляда. Машина подъезжала к чёрному входу медблока глубокой ночью, люди в штатском быстро заносили внутрь контейнеры, потом так же быстро исчезали, и всё это повторялось не раз. Не случайность, не чья-то выдумка, не безумный тюремный слух, а отлаженная схема, которая работала прямо здесь, за серыми стенами, пока женщины в одиночках сходили с ума от страха и не понимали, что происходит с их телами.
Начальник тюрьмы стоял рядом мрачный, будто сам только сейчас осознал, во что вляпался.
— Я этого не видел, — сказал он глухо. — Официальные камеры отключили не просто так. Кто-то очень старался, чтобы всё выглядело чисто.
Техник, сидевший у старого монитора, нервно сглотнул и тихо добавил:
— Это моя скрытая камера. Я поставил её вообще не для этого, хотел понять, кто таскает со склада солярку. А поймал вот это.
Вероника ещё раз посмотрела на экран и медленно спросила:
— Кто это?
Начальник помедлил, потом ответил уже без прежней уверенности:
— Мой заместитель, главный врач медблока и ещё несколько человек снаружи. Больше я пока не знаю. Но если Ксения права, вас использовали как суррогатных матерей. Подсадка эмбрионов, изоляция, контроль, а потом передача детей тем, кто за это заплатил.
У Вероники внутри всё сжалось так, что на секунду стало трудно дышать.
— То есть нас просто взяли и превратили в инкубатор?
Начальник не ответил, и это молчание было хуже любых слов.
На стол перед ней легла толстая папка из медблока. Начальник постучал по ней пальцем и посмотрел на Веронику уже совсем иначе, не как на заключённую, а как на человека, который ему сейчас нужен.
— Мне сказали, ты раньше работала с финансами. Здесь куча счетов, переводов, кодов, странных накладных. Я не успеваю понять, что из этого важно. А времени у нас мало.
— Зачем вам это? — спросила Вероника.
Он усмехнулся без радости.
— Потому что если я доложу наверх без доказательств, меня сделают крайним. А если промолчу, стану соучастником. Так что теперь мне нужна правда, даже если она утопит половину этого учреждения.
Вероника села за стол и начала листать бумаги. Сначала цифры прыгали перед глазами, но потом привычка взяла своё. Даты медосмотров, переводы на подставные счета, расходы на препараты, какие-то безликие обозначения пациентов, странные совпадения по срокам. Через пару часов общая картина наконец сложилась, и от этого стало только страшнее.
— Это не разовая схема, — тихо сказала она. — Они делали так уже не первый месяц. Здесь всё под частные заказы. Каждая из нас проходит как материал, а рядом стоят даты предполагаемых родов. И судя по последним переводам, через три месяца нас должны были вывезти в частный стационар.
Начальник резко поднял голову.
— То есть они уже всё распланировали?
— Да, — ответила Вероника. — И детей тоже. Нас никто не собирался спрашивать.
Дальше всё произошло быстро, будто кто-то наконец сдёрнул покрывало с того, что слишком долго прятали. Начальник передал записи в службу собственной безопасности, бумаги ушли туда же, и операцию решили не срывать заранее, а дождаться момента, когда всех участников можно будет взять сразу. Через несколько недель, когда женщин начали готовить к переводу якобы в «специализированный стационар», на территории уже ждали не частные машины, а люди с удостоверениями.
Заместителя начальника взяли первым, прямо у выезда. Главврача медблока вывели из кабинета при всех. Потом пошли задержания снаружи, по клиникам, по посредникам, по тем, кто платил за эту схему и был уверен, что тюремные стены всё спишут.
Скандал вышел такой, что скрыть его уже не получилось. Газеты писали про подпольный рынок детей, про суррогатные схемы, про женщин, которых использовали в изоляции, рассчитывая на то, что за них никто не вступится. И именно это ударило сильнее всего, не то, что преступление оказалось чудовищным, а то, как легко его вообще сочли возможным.
Веронику вскоре перевели в гражданский перинатальный центр под охраной. Там впервые за долгое время с ней заговорили не как с номером камеры, а как с человеком. Генетическая экспертиза быстро показала, что дети не имеют к женщинам никакого отношения, и именно это окончательно подтвердило всю схему. Ни Вероника, ни Ксения, ни Яна не хотели оставлять себе этих малышей, потому что каждый из них был не подарком судьбы, а живым доказательством того, через что их заставили пройти.
Но теперь они уже не были просто заключёнными, о которых можно забыть за железной дверью. Их признали потерпевшими. Дело Вероники отправили на пересмотр, потому что вместе с этим скандалом наружу полезли и другие старые бумаги, другие подписи, другие люди, которым когда-то было удобно заткнуть ей рот.
Однажды вечером Вероника сидела у окна палаты и смотрела, как за стеклом спешат обычные люди, свободные, занятые своими делами, даже не подозревающие, что совсем рядом может существовать такой ад, аккуратный, деловой, почти бухгалтерски выверенный. И тогда она вдруг поняла, что страшнее всего в этой истории была не сама тюрьма, не ночные машины и не поддельные документы, а то, с какой холодной точностью кто-то однажды решил, что несколько женщин в одиночных камерах можно превратить в товар и почти наверняка остаться безнаказанным.