…как только мои пальцы коснулись её плеча, Софийка резко дернулась, будто я сделал больно не случайно, а специально.
Я сразу убрал руку.
— Всё, всё, я не трогаю, — быстро сказал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я просто рядом. Я никуда не исчез.
Она сглотнула и вдруг почти неслышно добавила:
— Она сказала, что если я буду жаловаться, ты подумаешь, что я капризничаю…
“Она”. Моя жена. Её мама.
Я закрыл глаза на секунду. Не от усталости — от того, что в голове слишком быстро начали складываться кусочки: её постоянная усталость в последнее время, короткие ответы по телефону, “не сейчас”, “потом объясню”, “ты всё усложняешь”.
Я открыл глаза и посмотрел на дочь.
— Слушай меня, — сказал я тихо. — Ты сейчас ничего не сделала плохого. Поняла? Ничего.
Она кивнула, но неуверенно, будто это слово ещё надо было проверить на правду.
— Где именно болит? — спросил я уже мягче.
— Тут… — она неловко повернулась, показывая поясницу. — И иногда выше. Когда я долго лежу — хуже.
Я осторожно, уже не касаясь, посмотрел на её позу. Она действительно держалась странно: будто старалась не разгибаться до конца.
— Когда это началось?
— Не помню… давно. Просто сначала чуть-чуть. А потом сильнее.
Я поднялся.
— Одевайся, — сказал я.
— Куда?
— В больницу.
Слово повисло в воздухе, как что-то окончательное.
— А мама… — начала она.
Я выдохнул.
— С мамой я поговорю. Сейчас главное — ты.
Она не спорила. Это было хуже спора.
Через десять минут мы уже спускались по лестнице. Лифт, как всегда в нашем доме, не работал. Софийка шла медленно, держась за перила. На каждом пролёте она морщилась.
На улице майский дождь закончился, но асфальт блестел, как мокрое стекло. Я поймал такси. В машине она почти сразу прижалась к стеклу, молча смотря на город.
— Пап, — вдруг сказала она. — Ты правда не злишься?
Я повернулся к ней.
— Я злюсь, — честно сказал я. — Но не на тебя.
Она кивнула, будто это тоже надо было переварить.
В приёмном покое детской больницы было шумно и светло. Нас приняли быстро, когда я сказал про боль в спине у ребёнка. Врач — женщина лет сорока — сразу стала задавать вопросы, спокойные, точные. Софийка сначала молчала, потом начала отвечать.
Я стоял рядом и чувствовал, как внутри меня растёт холодная, тяжёлая ясность.
Через полчаса врач сказала:
— Нужно обследование. И, возможно, консультация нескольких специалистов. Но главное — она не должна была терпеть это “давно”.
Я кивнул, не отводя взгляда.
Когда мы вышли в коридор, Софийка взяла меня за рукав.
— Пап… а мама будет ругаться?
Я присел рядом.
— Если кто-то и будет разбираться, — сказал я, — то взрослые. Не ты.
Она впервые за вечер чуть расслабила плечи.
А у меня в голове уже не было сомнений: домой я вернусь не для того, чтобы выяснять отношения. А чтобы понять, почему мой ребёнок решил, что молчание безопаснее правды.