Валя шесть лет стояла за кассой у автостанции и знала одно: дочь Настя будет переводчиком. Немецкий на девяносто три, характер — кремень, книги читает до полуночи. Валя откладывала с каждой зарплаты, экономила на всём, и почти верила, что справится — пока июньский звонок с крыльца школы не оборвался фразой «на бюджет три балла не хватило». Ночью она раскрыла тетрадь, записала сумму за платное, под ней — свою зарплату. Цифры не сходились. Никак.

В октябре того же года, когда Валя уже переставляла кефир перед закрытием, в дверях появилась старушка — невысокая, в тёмном потёртом пальто, с очками в толстой оправе, из-за которых казалось, что она смотрит на мир через два круглых аквариума. Набрала хлеб, молоко, гречку, подошла к кассе и начала выкладывать монеты по одной, шевеля губами. За ней стояла очередь. Набралось двести шестьдесят четыре — не хватало тридцати с лишним. Валя достала из кармана своё, сказала — сдача с прошлого покупателя завалялась — и пробила чек. Потом зашла в подсобку, заварила чай на своём кипятильнике и вынесла в одноразовом стакане. Старушка взяла обеими руками и долго грела о него пальцы. Назвалась Ниной Васильевной.

С тех пор она стала заходить — раз в две, раз в три недели, всегда к вечеру. Ездила в область к кардиологу, их городок стоял на полпути. Валя уже заранее включала кипятильник. Они не болтали подолгу, но постепенно в этих десяти минутах появилась Настя — куда хочет, что любит, как с немецким. Нина Васильевна слушала с наклоном головы, как слушают важное, и никогда не перебивала. Однажды зимой тихо сказала, что у неё тоже была — любила языки. Произнесла «была» и замолчала. Валя не стала спрашивать. В феврале принесла книгу — сборник переводов немецкой поэзии, старое издание — и положила молча: Светланина была, хорошая. Светлана — первое имя за все месяцы.

В апреле Нина Васильевна пришла последний раз. Выпила чай, оставила на прилавке сложенный листок с номером — мало ли — и ушла. Что-то изменилось в походке. Больше она не приехала.

Прошёл ещё год. В августе пришёл конверт — курьерской доставкой, на Настино имя. Дочь вскрыла за ужином, пробежала глазами и медленно опустила руки на стол. Официальный бланк, стипендия на всё время обучения, языковое направление, девочки из малых городов. И внизу мелким шрифтом: «Фонд учреждён в память о Светлане Николаевне Громовой, преподавателе немецкого языка». Светлана. Немецкий язык. Валя опустила листок, бросилась к ящику с бумагами, перебрала накладные, ценники, чужие чеки — на самом дне пожелтевший листок, сложенный вчетверо. Десять цифр. Твёрдый почерк.

Набрала прямо там, не дожидаясь утра. Гудки шли долго. Потом — тихий голос, тише, чем помнила, но узнала с первого звука.

— Валечка. Я ждала.

Валя поехала сама — утренним автобусом. Нина Васильевна открыла дверь раньше, чем та позвонила второй раз. За полтора года плечи ушли вперёд, голова опустилась — но глаза за толстыми линзами были те же, живые. В квартире пахло книгами, полки до потолка, на стене фотография: молодая женщина у доски с мелком, голова чуть набок — та же осанка, что у матери. То, что передаётся без слов.

За чаем из тонких праздничных чашек Нина Васильевна говорила ровно. Фонд работает двенадцать лет, три-четыре стипендии в год, языковые направления, небольшие города. Настя прошла по всем критериям — она только попросила обратить внимание на анкету. Баллы Настины, заслуженно. Потом помолчала и сказала то, ради чего Валя, в общем-то, и приехала: двенадцать лет она ездила этим маршрутом и видела сотни людей у касс. Когда пожилой человек медленно считает монеты — отворачиваются, бросают сдачу, смотрят так, что хочется извиниться за то, что ещё жива. А Валя разложила столбиками, добавила своё и придумала про чужую сдачу — только чтобы не было стыдно. Думала, не заметили.

Светлана была такой же. Нина Васильевна всю жизнь наблюдала за ней и не успела сказать этого вслух. Не успела.

Они просидели ещё час, потом Валя встала. Спросила — можно приезжать? Нина Васильевна долго смотрела на неё. Кивнула: можно, буду рада.

Валя возвращалась вечерним автобусом мимо полей, мимо знакомой автостанции с выцветшей вывеской, мимо магазина, где два года назад незнакомая старушка впервые грела руки о чужой стакан с чаем. Настя открыла дверь, не дав позвонить. Валя прошла на кухню, поставила чайник и сказала только одно: учись, Насть, хорошо учись. Дочь обняла крепко и ушла к себе. За стеной зашелестели страницы.

На следующий день — привычный прилавок, монеты в ячейках. В половине восьмого в дверях появилась пожилая женщина с тяжёлой сумкой. Валя вышла из-за кассы.