— Чтобы я больше ни тебя, ни твою родню у себя на даче не видела, — показала мужу, кто в доме хозяин
Соседи потом говорили, что никогда ещё не видели Людмилу такой — с белым лицом и абсолютно спокойным голосом, которым она попросила всех убраться с её участка. Именно это спокойствие и напугало больше всего. Тётя Зина с соседнего участка сказала потом подруге: «Я поняла — всё. Это конец». И не ошиблась.
Но чтобы понять, как тихая, рукастая, обожающая свои грядки Людмила дошла до этой точки, нужно рассказать всё с самого начала.
Дача досталась Людмиле от бабушки — кривобокий домик на шести сотках, с покосившимся забором, заросшим малинником и таким количеством старого хлама внутри, что первый муж, увидев всё это хозяйство, только махнул рукой: «Да снеси ты всё к чертям». Первый муж был человеком практичным и лишённым сентиментальности. Они расстались по другим причинам, но дачный вопрос тоже, если честно, сыграл свою роль.
Аркадий появился в её жизни позже — громкий, весёлый, умеющий так хохотать, что у Людмилы всякий раз поднималось настроение просто от звука его смеха. Он был щедрым, он умел праздновать жизнь, он любил гостей и застолья. О даче в первые месяцы разговор не заходил вовсе — они встречались в городе, ходили в кино, в кафе, по выходным гуляли в парке или выезжали на природу.
— Ты не похожа на дачницу, — сказал он однажды, когда она упомянула про участок.
— Это потому что ты меня там не видел, — ответила она.
Он увидел её там уже после свадьбы. И понял, что не понял ничего.
Людмила на даче превращалась в другого человека. В городе она была тихой бухгалтершей в очках, которая ездит на работу на метро и покупает продукты в одном и том же магазине. На даче она становилась собой.
Она вставала с рассветом. Заваривала чай в старом эмалированном чайнике с синими цветочками — не выбросила, отчистила от накипи, и чайник стал почти новым. Она выходила на крыльцо, садилась на деревянную скамью, которую сколотила сама из досок, найденных в сарае, и смотрела, как туман поднимается над грядками.
У неё был огород: помидоры, огурцы, кабачки, три сорта зелени. Был сад: яблони, две сливы, кусты смородины и крыжовника вдоль забора. Были клумбы с продуманными сочетаниями цветов, которые она переделывала каждую весну, потому что в голове постоянно рождались новые идеи. Были цветы в горшках на крыльце — тоже в старых советских горшках, которые она покрывала меловой краской и украшала простыми узорами.
Но главным её удовольствием были вещи. Старые вещи, которыми была под завязку набита дача.
Бабушка ничего не выбрасывала. Людмила и сама не могла объяснить, откуда взялась эта страсть — видеть в облезлом комоде красивый предмет, который просто устал. Видеть в ржавом самоваре будущее украшение веранды. Видеть в рассохшихся рамках от зеркал материал для будущих полок.
Она шкурила, грунтовала, красила. Она начищала старые подсвечники. Она натирала воском деревянные столешницы. Она перетягивала сиденья стульев тканью старых портьер. Соседи заходили просто посмотреть — и уходили с открытыми ртами.
— Люда, ну ты волшебница, — говорила тётя Зина, рассматривая превращённый из рухляди в произведение искусства буфет. — Откуда руки-то такие?
— От бабушки, — отвечала Людмила, и это была правда.
Она не боялась инструментов. Шуруповёрт был её лучшим другом. Реноватор — незаменимым помощником при снятии старой краски. Она умела перекопать огород лопатой, не перетрудив спину, потому что знала правильную технику. Она сама чинила покосившиеся ступеньки и подновляла забор каждую осень.
Аркадий на это всё смотрел с уважением, смешанным с лёгким недоумением.
— Тебе не нужен муж, — говорил он. — Тебе нужен подсобный рабочий.
— Мне нужен муж, который иногда приедет на дачу и просто побудет рядом, — отвечала она.
Но Аркадий на дачу не ехал. Аркадий ненавидел дачу.
Это было не притворством и не капризом. Он действительно, физически, с каким-то почти аллергическим отвращением не переносил самой идеи провести выходные на шести сотках земли. Грядки навевали на него тоску. Запах навоза вызывал у него желание немедленно уехать. Комары, которых Людмила почти не замечала, сводили его с ума. Отсутствие нормального душа, телевизора и дивана казалось ему не романтикой, а наказанием.
В городе он был счастлив. Диван, пульт от телевизора, холодное пиво в холодильнике — вот его идеальные выходные. Он не был лентяем на работе — там он был деятельным и энергичным. Просто отдых для него означал полное ничегонеделание, и он не понимал людей, для которых отдых — это копать землю.
— Зачем ты вообще туда ездишь? — говорил он иногда. — Овощи дешевле купить.
— Это не про овощи, — говорила она.
— А про что?
Она пыталась объяснить. Про то, как тишина на рассвете лечит её душу. Про то, как чувствуешь себя живым, когда что-то делаешь руками. Про то, как старая вещь, которую ты восстановил, становится почти родной.
Он слушал. Кивал. И оставался дома.
Людмила давно приняла это. Они жили на параллельных орбитах: он — городской, она — дачная. Встречались вечерами в будни, вместе ужинали, разговаривали о разном, иногда было хорошо. Она научилась не ждать, что он приедет помочь перекопать огород. Научилась не обижаться, что майские праздники она проводит одна среди грядок. Приняла, смирилась, нашла в этом что-то своё — полная свобода на любимом месте, без необходимости подстраиваться под чужой ритм.
Было бы всё так, и, может быть, они бы как-то дотянули до старости каждый в своём мире. Если бы не одна его привычка.
Аркадий любил собирать родню.
Это тоже было не капризом — это было его природой. Он был человеком стайным, общественным, любящим людей. Ему нужны были голоса, смех, застолье, тосты, споры допоздна. В городской квартире для большого сбора было тесновато. А на даче — вот оно, раздолье. Участок, мангал, стол под навесом, воздух, природа.
Его родня — это было отдельное явление природы. Сестра Вика с мужем Геной, их дети-подростки, брат Сергей с подругой, которая каждый раз была новая, бабка Нюра, которая ела много, говорила громко и имела мнение обо всём. Они приезжали шумным десантом, занимали всё пространство и оставляли за собой след, как туристы в заповеднике.
Людмила помнила первый такой визит. Она была ещё полна добрых намерений и искреннего желания понравиться. Накрыла на стол, сделала салаты, нарезала всего. Улыбалась. Терпела, когда Генина дочка срывала цветы с клумбы — «ну она же маленькая». Терпела, когда бабка Нюра заходила в дом и трогала всё руками, комментируя: «это выбросить, это тоже выбросить, зачем вы держите этот хлам». Терпела, когда мужчины ставили пустые бутылки прямо на грядку с петрушкой.
— Аркаш, скажи им, — попросила она тихо.
— Ну Люд, они же семья. Расслабься.
Она расслабилась. Убрала потом сама. Посадила новые цветы вместо сорванных. Восстановила петрушку.
Они приехали ещё раз. И ещё. Аркадий воспринимал дачу как идеальную площадку для семейных собраний, а собственное нежелание там бывать каждые выходные — не как причину туда не ездить, а как повод объединить приятное с обязательным: и с роднёй пообщаться и с женой повыть.
Людмила пыталась говорить с ним серьёзно.
— Аркаша, я тебя прошу. Это моё пространство. Я там отдыхаю. Когда приезжают все ваши — я не отдыхаю, я работаю. Убираю за ними, слежу за клумбами, нервничаю.
— Ты слишком серьёзно к этому относишься. Ну потоптали клумбу — и что?
— Я эту клумбу полгода делала.
— Ну сделаешь ещё.
Она смотрела на него и понимала, что они говорят на разных языках. Для него клумба — это просто земля с цветами. Для неё — это время, труд, идея, любовь, в конце концов. Это часть её.
— Аркадий. Дача — это моё. Не наше. Моё. Бабушка оставила мне. Я прошу уважать.
— То есть ты хочешь сказать, что я не имею права привезти на дачу собственную семью?
— Я хочу сказать, что хочу знать заранее. Что хочу, чтобы они уважали вещи и растения. Что хочу, чтобы ты был рядом и следил за ними, раз уж привозишь.
— Людмила, ты такая скучная иногда, — вздохнул он. — Ну дача и дача. Чего ты так в неё вцепилась?
Она замолчала. Потому что поняла: объяснять бесполезно.
Стул она нашла в самом дальнем углу сарая — под старыми досками, под мешками с засохшим цементом, под ржавыми граблями. Он был почти погребён, и она сначала решила, что это просто мусор. Но когда откопала — поняла, что это настоящий венский стул, с гнутыми ножками, с характерной спинкой из изогнутого дерева. Таким было лет сто, не меньше. Сиденье прогнило, лак облез, одна ножка треснула — но это было поправимо.
Она разглядывала его, думала, как восстановить. Купила специальную морилку, нашла инструкцию по укреплению трещин в дереве с помощью эпоксидной смолы. Сиденье решила переделать — натянуть плотную льняную ткань в тёмно-зелёную полоску, которую нашла на рынке.
Стул пока стоял на веранде — ждал своего часа. Она ещё не начала работу, только осмотрела, только прикинула план. Но уже любила его — так, как любишь проект, который ещё не начат, но уже живёт в воображении во всей красе.
Именно в тот день, когда Аркадий неожиданно позвонил в полдень и сказал «мы едем к тебе», она и думала об этом стуле. Стояла на коленях перед грядкой с помидорами, пропалывала, и думала, какой морилкой лучше — светлый дуб или тёмный орех.
— Кто мы? — спросила она.
— Ну, Витька с Геной, Серёга. Бабка Нюра сказала, что тоже хочет на воздух. Будем через два часа.
Она закрыла глаза.
— Аркадий. Я просила предупреждать заранее.
— Ну вот я и предупреждаю. Два часа — это заранее.
— Я просила за несколько дней.
— Люда, ну не усложняй. Поставь чайник, и всё.
Она не стала продолжать разговор. Положила телефон в карман. Посмотрела на грядки, на клумбы, на веранду, где стоял её стул. Что-то нехорошее шевельнулось внутри — предчувствие, которое она не умела объяснить, но которое никогда её не обманывало.
Они приехали через два с половиной часа, шумные, пахнущие городом, с пакетами из супермаркета. Бабка Нюра сразу прошла на веранду и уселась в плетёное кресло, заявив, что у неё ноги. Дети Вики побежали куда-то в сторону малинника. Гена сразу полез в холодильник.
Аркадий чмокнул её в щёку — как чмокают между делом, не глядя, — и пошёл к мангалу разжигать угли, на ходу командуя Сергею: «Тащи мясо, я мариновал!» Людмила стояла посреди двора с тяпкой в руке и смотрела, как её участок за считанные минуты превращается в проходной двор. Гена уже вышел из дома с двумя бутылками пива и сел прямо на ступеньку крыльца, отодвинув ногой её жестяную лейку. Лейка покатилась, ударилась о камень, помялась с краю — но он этого даже не заметил.
— Люд, а у тебя соль крупная есть? — крикнула из кухни Вика. — Я мелкую забыла.
— В шкафчике справа, — ответила Людмила и услышала, как там сразу что-то посыпалось, что-то упало, что-то загремело.
Она глубоко вдохнула. Потом ещё раз. Сказала себе — это всего один день, к вечеру уедут, утром встану, всё уберу, ещё успею до заката посидеть на крыльце с чаем. Эта мысль её немного успокоила, и она пошла к Аркадию — попросить, чтобы хотя бы за детьми присмотрел, потому что малинник был не для беготни, там тонкие молодые побеги, которые ломаются от любого толчка.
Аркадий слушал вполуха, дул на угли, отмахивался.
— Да ладно, Люд, дети же. Пусть бегают. Воздух, природа.
— Аркаша. Малина — это не природа. Это мои кусты. Я их сажала.
— Ну господи, — он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло раздражение. — Опять начинается. Ты бы себя послушала со стороны. Из-за каждого листика трясёшься.
Она ничего не ответила. Развернулась, пошла к малиннику сама — оттаскивать Гениного младшего от куста, который тот пытался зачем-то расшатать обеими руками. Мальчик посмотрел на неё снизу вверх с тем безмятежным выражением, с которым дети смотрят на чужих взрослых, не имеющих над ними власти, и убежал к брату, по дороге наступив на грядку с укропом.
Людмила опустилась на корточки, поправила примятые стебельки. Ладонь у неё дрожала — не от злости, а от какого-то странного бессилия, которое накатывало волнами. Она подумала: «Ничего, я взрослая женщина, я справлюсь, это просто один день».
К столу её позвали через час. Стол был накрыт под навесом — её стол, её скатерть, которую она нашла когда-то в бабушкином сундуке и постирала тридцать раз, прежде чем удалось отстирать жёлтые пятна. На скатерти стояли её тарелки, лежали её приборы. Бабка Нюра сидела во главе и распоряжалась, кому куда сесть.
— Людка, ты тут садись, ты тут садись, — махнула она рукой в сторону самого дальнего края. — А Аркаша рядом со мной, я с ним давно не говорила.
Людмила села куда сказали. Налила себе морса. Ела молча, слушая, как Гена в третий раз рассказывает анекдот про тёщу, который все уже слышали, но смеялись всё равно, потому что выпили достаточно. Аркадий хохотал громче всех — она знала этот его смех, тот самый, от которого когда-то ей становилось теплее. Сейчас он почему-то ударял по нервам, как молоток по гвоздю.
— Вы знаете, — сказала вдруг бабка Нюра, оглядывая веранду, — а ничего так у Людки тут. Только хламу много. Аркаш, ты бы её научил, что ли. Это вот зачем? — она ткнула пальцем в стену, где висела отреставрированная Людмилой ажурная вешалка из старого комода. — Это же рухлядь. На помойку.
— Это не рухлядь, — тихо сказала Людмила.
— Что? — бабка Нюра наклонилась вперёд, демонстративно прикладывая ладонь к уху. — Громче, я не слышу.
— Это не рухлядь, — повторила Людмила, и сама удивилась, насколько ровно прозвучал её голос. — Это вещь, которую я восстановила.
— Ну восстановила. И что? Всё равно старьё. Купил бы тебе Аркаша новое, нормальное, икеевское.
Аркадий хохотнул.
— Да ей не надо нормального, мама. Ей нравится со старьём возиться. Хобби такое.
Бабкой Нюрой его мать не была. Бабка Нюра была какой-то двоюродной тёткой по отцовской линии, которую он почему-то называл то бабкой, то мамой, в зависимости от настроения. Людмила всегда путалась в их родственных связях и давно перестала разбираться. Сейчас она смотрела на Аркадия и думала, что он сидит здесь, на её даче, ест из её тарелок, и спокойно называет дело её рук «возьнёй со старьём» при всех этих людях, которые ей чужие.
Она встала.
— Извините, мне надо в дом.
— Куда ты? — крикнула вслед Вика. — Сейчас тосты будем!
Людмила не ответила. Зашла в дом, прикрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. В доме было прохладно и тихо. Пахло старым деревом и сухой лавандой, которую она развешивала пучками по углам. На столе лежали её книги. На полке стоял её отреставрированный самовар. Это было её место. Её, её, её.
Она постояла так минуты три. Потом подумала, что надо успокоиться, заварила себе чаю, села у окна. И увидела через стекло, как Генина старшая дочь — ей было лет четырнадцать — поднимается на веранду и подходит к стулу.
К венскому стулу.
Людмила замерла с чашкой в руках.
Девочка села на стул. Просто плюхнулась, как плюхаются на пляжный лежак. Раздался короткий, сухой треск — Людмила услышала его даже через стекло, даже сквозь шум застолья. Треснувшая ножка, та самая, которую она собиралась укреплять эпоксидной смолой, не выдержала. Стул накренился, девочка взвизгнула, попыталась удержаться, ухватилась за спинку — и тонкая, гнутая, сто лет назад выточенная мастером спинка хрустнула в её руке, как сухая ветка. Девочка свалилась на пол вместе с обломками. Поднялась, потирая локоть, посмотрела на то, что осталось от стула, и громко сказала:
— Папа! Тут стул сломанный был, я чуть не убилась!
Гена тут же примчался. Посмотрел. Пнул носком ботинка обломок ножки.
— Да ну, рухлядь какая-то. Ладно, доча, не плачь. Целая? Ну и ладно. Эй, Аркадий, у твоей тут вот этот хлам стоит, ребёнок чуть не покалечился! Ты бы прибрался.
Аркадий подошёл, тоже посмотрел, тоже пнул.
— Да выбросим сейчас. Серёга,