Вдова приютила собаку, а она нашла в её доме тайник погибшего супруга

Вдова приютила собаку, а она нашла в её доме тайник погибшего супруга

Галина Петровна сняла резиновые перчатки и бросила их в раковину. Руки пахли хлоркой — она только что отмыла плитку в ванной, хотя плитка и без того была чистой. Просто надо было что-то делать руками.На кухне стоял нетронутый суп. Она сварила его утром — машинально, на двоих, как варила двадцать восемь лет. Две тарелки достала из шкафа. Спохватилась только когда уже разливала.Вторую тарелку убрала обратно.

За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Галина Петровна смотрела на него и думала, что надо бы позвонить Ире — дочери, — но звонить не хотелось. Ира приедет, будет сидеть с таким лицом, как будто она сама умирает, и говорить правильные слова. Ира умела говорить правильные слова. Только от них становилось ещё тяжелее.

Четыре месяца. Четыре месяца, как Коли нет.

Телефон завибрировал на столе. Галина Петровна посмотрела на экран — соседка Люся.

— Галь, ты дома? — Люся говорила громко, как всегда. — Я тут иду мимо, у меня к тебе дело.

— Дома.

— Выйди на минуту. Я у подъезда.

Галина Петровна накинула куртку и вышла. Люся стояла у подъезда с поводком в руке. На конце поводка сидела собака — рыжая, лохматая, с опущенными ушами и видом полного смирения перед судьбой.

— Вот, — сказала Люся. — Нашла у гаражей. Третий день там сидит. Покормила, помыла — смотри какая оказалась. Не бери в обиду, Галь, но я подумала: тебе сейчас одной-то... — Она не договорила, только кивнула на собаку.

Галина Петровна посмотрела на рыжую морду. Собака смотрела в ответ — серьёзно, без заискивания.

— Люся, я никогда собак не держала.

— Ну и что. Это же просто. Корм, прогулки — тебе самой полезно, выходить будешь.

— А если хозяева найдутся?

— Найдутся — отдашь. Галь, ну смотри на неё. Куда я её дену? Я уже трёх пристроила за месяц, муж сказал ещё одну — сам уйдёт.

Собака тихо вздохнула и положила голову на лапы прямо на мокром асфальте.

— Ладно, — сказала Галина Петровна. — Давай поводок.

Люся сияла. Передала поводок, пакет с кормом и небольшую миску.

— Зовут её... ну, я её никак не звала. Назови сама. Ты позвони, если что. Я рядом.

Собака поднялась, когда Галина Петровна потянула поводок, и пошла рядом — спокойно, не дёргаясь.

В лифте они стояли друг напротив друга. Галина Петровна думала, как её назвать. Коля всегда хотел собаку. Она не хотела — возня, шерсть, запах. Теперь вот.

— Рыжик, — сказала она вслух. Собака подняла голову. — Нет, это банально. — Подумала. — Фрося.

Собака снова подняла голову.

— Фрося, значит.

* * *

Первые три дня Фрося вела себя тихо. Ела, когда давали. Ложилась у двери — не на диван, не на коврик, а именно у двери — и смотрела на неё, как будто ждала кого-то ещё.

Галина Петровна её понимала.

Они выходили дважды в день — утром и вечером. Фрося шла деловито, нюхала всё подряд, но не тащила и не лаяла. Галина Петровна обнаружила, что во время прогулок думает не о Коле. Просто идёт и смотрит, куда тянет собака.

На четвёртый день позвонила Ира.

— Мам, мне Люся написала, что ты собаку взяла?

— Взяла.

— Мам...

— Ира, всё нормально. Собака спокойная, я справляюсь.

— Я просто переживаю.

— Я знаю. Не надо переживать.

Пауза.

— Ты суп хоть варишь себе?

— Варю.

— Мам, я в выходные приеду.

— Хорошо. Приезжай.

Галина Петровна убрала телефон и посмотрела на Фросю. Та лежала у батареи — уже не у двери. Маленький прогресс.

— Вот так мы и живём, — сказала ей Галина Петровна.

Фрося подняла одно ухо.

* * *

Тайник она бы не нашла ещё очень долго. Может, никогда.

Это произошло через две недели после того, как появилась Фрося. Обычный вторник, Галина Петровна разбирала полку в кладовке — давно собиралась, всё откладывала. Фрося крутилась рядом, нюхала коробки с инструментами, старые лыжные ботинки, консервы, которые Коля закупал «на всякий случай».

Потом собака уткнулась носом в угол кладовки, в то место, где низкая полка примыкала к стене, и заскулила.

— Что там? — Галина Петровна нагнулась. — Мышь?

Фрося скулила и копала лапой по полу. Галина Петровна отодвинула коробку с гвоздями — Коля никогда ничего не выбрасывал — и увидела, что нижняя доска полки чуть выдвинута. Совсем чуть-чуть, на полсантиметра. Раньше туда стояла коробка, закрывала.

Она потянула доску. Та поддалась легко — петли были смазаны, петли были нормальные, не ржавые.

За доской было пространство — узкое, сантиметров двадцать. Там лежала жестяная коробка из-под печенья. Та самая, с нарисованными на крышке оленями, которую она помнила с детства Иры — в ней хранились пуговицы.

Галина Петровна вытащила коробку.

Пуговиц внутри не было.

Была пачка денег. Обычные пятитысячные купюры, перетянутые резинкой. Сверху лежал сложенный лист бумаги.

Она опустилась прямо на пол кладовки, среди коробок и лыжных ботинок. Фрося немедленно прижалась к её боку.

Галина Петровна развернула лист.

Коля писал от руки — крупно, как всегда, буквы немного наклонены влево. Она столько лет видела этот почерк: в записках на холодильнике, в списках покупок, в поздравительных открытках.

«Галя. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я откладывал эти деньги три года, понемногу, ты не замечала. Не для чего-то конкретного — просто хотел, чтобы у тебя было. Здесь сто двадцать тысяч. Это не бог весть что, но на первое время. Потом ты разберёшься, ты всегда разбиралась лучше меня. Не трать на похороны — на похороны хватит страховки, я всё предусмотрел. Потрать на что-нибудь для себя. Или не трать, положи в банк — ты разберёшься. Я тебя люблю. Коля.»

Галина Петровна сидела и смотрела на листок.

Три года. Он три года откладывал, по чуть-чуть. Она вела бюджет, они оба вели — записывали расходы в тетрадку, потом в телефон, — и она не замечала. Значит, совсем немного, каждый раз. Может, пятьсот рублей, может, тысячу — с мелких трат, с той сдачи, которую она никогда не считала.

Три года.

Фрося положила голову ей на колени.

— Вот дурак, — сказала Галина Петровна вслух. — Вот же дурак.

Голос не дрогнул. Она удивилась.

Сидела ещё несколько минут, потом встала, взяла коробку и вышла из кладовки. Поставила коробку на кухонный стол. Налила себе воды, выпила стоя.

Позвонила Ире.

— Мам? Всё хорошо?

— Ира, ты в эти выходные приедешь?

— Конечно.

— Хорошо. Я тут... — Она помолчала. — Нашла кое-что. Расскажу, когда приедешь.

— Мам, ты меня пугаешь. Что нашла?

— Ничего страшного. Папа кое-что оставил. Приезжай, поговорим.

* * *

Ира приехала в субботу, с мужем Вадимом и внуком Серёжей. Серёжа сразу кинулся к Фросе — он никогда не видел её, только слышал по телефону. Фрося отнеслась к нему серьёзно: понюхала, позволила потрогать уши, потом отошла и легла на своё место у батареи.

— Независимая, — сказал Вадим с уважением.

— Умная, — согласилась Галина Петровна.

Они сели за стол. Галина Петровна поставила коробку перед Ирой. Ира открыла крышку, увидела деньги и письмо — достала письмо, прочитала. Вадим читал через её плечо.

Молчание.

— Папа... — начала Ира.

— Три года, — сказала Галина Петровна. — Я посчитала. Он начал примерно через год после того, как у него нашли сердце. Помнишь, он тогда прошёл диспансеризацию, и ему сказали — нагрузки ограничить, за давлением следить. Он ничего мне особо не говорил, только что «всё под контролем». И вот.

Ира прикрыла рот рукой.

— Мам, ты плачешь?

— Нет, — сказала Галина Петровна. И правда не плакала. Слёзы кончились ещё в кладовке — не потому что горе прошло, а потому что что-то переключилось. Она не могла объяснить что. — Я злюсь немного. И горжусь. Одновременно.

— Почему злишься?

— Потому что не сказал. Три года носил это в себе — что может умереть, что надо подготовиться. Один носил. — Она помолчала. — Хотя я понимаю почему. Он не хотел, чтобы я боялась. Он всегда так — сначала сделает, потом скажет.

— «Ты разберёшься», — тихо прочитала Ира из письма. — «Ты всегда разбиралась лучше меня».

— Это он придумал, — сказала Галина Петровна. — Я без него никогда не разбиралась лучше.

Серёжа притащил с коврика мячик и положил перед Фросей. Фрося понюхала и отвернулась. Серёжа уселся рядом с ней на пол и стал гладить её по спине, и она позволяла.

— Мам, — сказала Ира, — что ты будешь делать с деньгами?

— Не знаю ещё. Папа написал — потрать на что-нибудь для себя. Я думаю.

— Может, на море? Ты давно не ездила.

— Может. Или не трогать пока. Пусть лежит.

Вадим кашлянул.

— Галина Петровна, если хотите — я могу посмотреть, куда лучше положить. Процент сейчас хороший.

— Спасибо, Вадим. Подумаю.

— Мам, — Ира накрыла её руку своей, — ты как вообще? Честно.

Галина Петровна посмотрела на неё. Ира смотрела с тем самым лицом — правильным, сочувствующим, чуть испуганным. Но сейчас это почему-то не раздражало.

— Честно — не знаю, — сказала Галина Петровна. — Вот сижу, не знаю. По утрам плохо. Потом лучше. Фрося помогает — выходить заставляет. Пока иду — думаю ни о чём. Это хорошо.

— Я рада, что ты её взяла.

— Я тоже.

Фрося открыла один глаз, посмотрела на Галину Петровну и закрыла снова.

* * *

Вечером, после того как Ира с семьёй уехала, Галина Петровна сидела на кухне с чаем. Коробку с деньгами она убрала в шкаф — не в кладовку, в нормальный шкаф, с документами. Письмо положила туда же, отдельно.

Фрося лежала у её ног.

— Слушай, — сказала ей Галина Петровна, — а ведь ты нашла. Я бы сама не нашла. Я ту полку сто раз видела и не замечала.

Фрося дёрнула ухом.

— Он бы тебя одобрил. Коля. — Она обхватила кружку обеими руками. — Он всегда хотел собаку. Я не хотела — говорила, возня, привязанность, потом потеряешь и горе. — Она усмехнулась. — Умная была. Теперь вот.

За окном было темно и тихо. Фрося встала, потянулась, потрусила в коридор и вернулась с резиновым мячиком в зубах — тем самым, который Серёжа принёс. Положила перед Галиной Петровной.

— С Серёжей не стала, — сказала Галина Петровна, — а со мной, значит, будешь.

Взяла мячик. Фрося немедленно присела в игровую позу, смотрела блестящими глазами.

— Ладно, — сказала Галина Петровна.

Встала. Покатила мячик по коридору. Фрося понеслась за ним, когти застучали по полу, мячик ударился о стену, Фрося принесла обратно — и так несколько раз, пока у Галины Петровны не устала рука, а Фрося не упала у её ног, тяжело дыша и высунув язык.

— Всё, хватит, — сказала Галина Петровна. Вернулась на кухню, допила чай.

Потом взяла телефон и написала Ире: «Всё хорошо. Спокойной ночи».

Ира ответила через минуту сердечком.

* * *

Она позвонила в банк на следующий день. Вадим оказался прав — ставки были хорошие, и она открыла вклад. Не весь: сорок тысяч оставила. Думала — зачем, не решила ещё.

Потом пошла с Фросей на прогулку. Ноябрь уже стоял серьёзный — холодно, небо тяжёлое, листья давно облетели. Фрося нюхала вдоль забора, Галина Петровна шла рядом, руки в карманах.

У соседнего двора стояла Люся.

— Галь! — закричала издали. — Как Фрося?

— Хорошо.

— Прижилась?

— Прижилась.

Люся подошла, присела перед Фросей, потрепала её за ушами. Фрося позволила.

— Хозяева не нашлись? — спросила Галина Петровна.

— Нет. Объявления я вешала — никто не откликнулся. Думаю, выбросили просто. — Люся покачала головой. — Ну и ладно, тебе же лучше.

— Ладно, — согласилась Галина Петровна.

— Галь, — Люся выпрямилась, посмотрела на неё внимательно, — ты как вообще? Что-то вид у тебя...

— Что?

— Лучше. Чем в прошлый раз лучше. — Люся говорила прямо, как всегда. — Ты раньше такая была... сквозная. А сейчас нет.

Галина Петровна подумала.

— Наверное, да.

— Это Фрося, — уверенно сказала Люся.

— Наверное, и Фрося.

Они расстались, и Галина Петровна пошла дальше. Фрося тянула к скверу — там было интересней. Галина Петровна не сопротивлялась, пошла за ней.

В сквере было пусто — будний день, холодно. Скамейки мокрые, деревья голые. Они прошли по дорожке, потом ещё раз. Фрося нашла какую-то палку и потащила с собой — важно, как трофей.

Галина Петровна шла и думала, что Коля вот так же любил этот сквер. Они иногда ходили сюда после ужина — летом, когда светло долго. Он всегда говорил: «Пойдём проветримся» — а сам просто хотел пройтись и поговорить. Или помолчать рядом.

Она не плакала. Просто думала.

«Ты разберёшься. Ты всегда разбиралась лучше меня».

Нет, Коля. Не лучше. Просто — разбиралась.

Дойдём до конца дорожки — и домой.

* * *

В декабре выпал снег — рано, ещё до пятого числа. Галина Петровна вышла утром с Фросей, и та увидела снег впервые за это лето — или первый раз вообще, неизвестно. Встала, понюхала, потом прыгнула в сугроб носом вперёд.

Галина Петровна засмеялась.

Это был первый раз за четыре с половиной месяца. Она не сразу поняла, что смеётся, — просто что-то тёплое поднялось в груди и вышло наружу. Фрося вылезла из сугроба с мордой в снегу и посмотрела с таким видом, как будто именно этого и добивалась.

— Клоун, — сказала Галина Петровна.

Фрося мотнула головой, снег разлетелся в стороны.

Они дошли до сквера — теперь уже белого, притихшего. Снег лежал на скамейках и на ветках, и было тихо так, как бывает только после первого снегопада. Фрося бежала чуть впереди, оставляя цепочку следов.

Галина Петровна шла и думала о Коле. Это было уже по-другому — не острая боль, а что-то постоянное, фоновое, как звук за стеной. Он есть, ты к нему привыкла, иногда забываешь, что он есть, потом вспоминаешь снова.

Она думала: он знал, что она справится. Написал — «ты разберёшься» — и был уверен. Не потому что она сильная, а потому что он её знал. Двадцать восемь лет знал.

И откладывал по пятьсот рублей в месяц, чтобы она не осталась совсем ни с чем.

В кармане лежало сорок тысяч — те, которые она не положила в банк. Она всё думала, что с ними делать. Хотела — потом, не сейчас.

Фрося вернулась, сунулась мордой ей в руку.

— Ладно, ладно, — сказала Галина Петровна. — Идём.

* * *

В феврале Ира позвонила и сказала, что видела объявление: ветеринарная клиника рядом предлагала бесплатный осмотр для бездомных собак, устроенных в семью. Галина Петровна сходила.

Ветеринар, молодой серьёзный мужчина с усами, осматривал Фросю обстоятельно, без суеты.

— Лет пять-шесть, — сказал он. — Метис, в основном спаниель. Здоровая. Привита?

— Нет, — сказала Галина Петровна. — Мы её нашли на улице.

— Привьём. — Он посмотрел в карточку. — Сколько у вас живёт?

— С ноября.

— Освоилась?

— Совсем.

Он кивнул.

— Хорошо берёте. Часто берут, а потом животное не адаптируется — если хозяин сам в стрессе, собака чувствует. А эта — видите, какая спокойная.

Галина Петровна посмотрела на Фросю. Та сидела на кушетке и смотрела в окно — невозмутимо, как будто это была обычная прогулка.

— Она спокойнее меня, — сказала Галина Петровна.

Ветеринар улыбнулся.

— Так бывает.

* * *

Весной — в марте, когда снег начал таять и из-под него показался прошлогодний мусор и прошлогодняя трава, — Галина Петровна позвонила в туристическое агентство. Узнала насчёт путёвок — Черногория, Турция, Болгария. Спросила, можно ли с собакой.

Менеджер сказала: в Черногорию можно, есть отели, принимающие животных. Правда, дороже.

Галина Петровна сказала, что подумает.

Дома сидела за столом и думала. Сорок тысяч лежали в шкафу. Черногория выходила где-то в тридцать пять на двоих — на неё и на Фросю — на десять дней. Плюс дорога.

Слишком? Нет. Не слишком.

Коля написал: потрать на что-нибудь для себя.

Она взяла телефон и перезвонила в агентство.

— Я по поводу Черногории. С собакой.

— Да, я помню. Решили?

— Да.

* * *

Ира узнала в тот же день — Галина Петровна сама позвонила. Молчание было секунды три.

— Мам. Ты едешь в Черногорию. С собакой.

— Да.

— Одна?

— Ну не с тобой же. У тебя работа.

— Мам, ты раньше никуда не ездила одна.

— Знаю. Теперь поеду.

Пауза.

— Мам, — сказала Ира, и голос у неё был другой, — это здорово. Правда.

— Я думаю, папа бы согласился.

— Я думаю, папа бы завидовал.

Галина Петровна засмеялась. Ира — тоже.

— Ира, — сказала Галина Петровна, — ты приедешь до отъезда? Я хочу показать тебе письмо ещё раз. Просто — хочу, чтобы ты его прочитала спокойно, не как тогда.

— Приеду. На следующей неделе.

— Хорошо. Привози Серёжу — Фрося, я думаю, уже готова с ним играть.

— Договорились.

Они попрощались. Галина Петровна убрала телефон. Фрося подошла и ткнулась носом в её ладонь.

— Мы едем к морю, — сказала ей Галина Петровна. — Ты видела море?

Фрося смотрела серьёзно.

— Я тоже не очень. Ничего, разберёмся.

Она встала, надела куртку, взяла поводок. Фрося немедленно подбежала к двери.

— Идём, — сказала Галина Петровна.

И они пошли.

* * *

Путёвку оформили на июль. До июля было ещё четыре месяца, и Галина Петровна заметила, что эти четыре месяца теперь наполнены делами. Надо было оформить ветеринарный паспорт для Фроси — со всеми прививками, с чипом. Надо было выяснить, какие документы нужны для пересечения границы с собакой. Надо было купить переноску — не клетку, а нормальную сумку, чтобы в самолёте.

Она ездила в ветклинику трижды. Ветеринар с усами — его звали Антон Сергеевич — оформлял всё обстоятельно, объяснял каждый шаг.

— Обработка от паразитов — не позже чем за десять дней до поездки, — говорил он, не отрываясь от карточки. — И титр бешенства проверьте — в Черногории требуют.

— Хорошо, — говорила Галина Петровна и записывала.

Однажды он спросил:

— Вы раньше за границу с собакой ездили?

— Вообще за границу раньше редко ездила. Муж не любил — говорил, дома лучше.

— А сейчас один едете?

— Муж умер в прошлом году.

Он помолчал.

— Извините.

— Ничего. — Она посмотрела на Фросю, которая терпеливо сидела на кушетке. — Фрося вот нашла ему... то есть от него... — Она остановилась. — Не важно. В общем, мы едем.

— Правильно, — сказал Антон Сергеевич. — Черногория хорошая. Я там был. Горы близко к морю — красиво.

— Вы с собакой ездили?

— Нет. Тогда собаки не было.

— А сейчас есть?

— Лабрадор. Два года.

Они помолчали — оба смотрели на Фросю, которая уже смотрела в окно с видом человека, закончившего все свои дела.

— В следующий раз с лабрадором, — сказал Антон Сергеевич.

— Вот именно, — согласилась Галина Петровна.

* * *

Ира приехала в следующую субботу с Серёжей — без Вадима, он был занят. Серёжа с порога побежал к Фросе. На этот раз Фрося тоже встала ему навстречу — обнюхала, позволила взять за ошейник, потом принесла мячик и положила у его ног.

— Ба-а! — закричал Серёжа. — Она со мной играет!

— Играй, — сказала Галина Петровна.

Ира сидела на кухне, пила чай. Галина Петровна достала из шкафа письмо и положила перед ней.

Ира взяла, прочитала медленно. Потом ещё раз.

— Три года, — сказала она тихо.

— Три года.

— Он знал. Про сердце знал — и не говорил.

— Не хотел нас пугать. — Галина Петровна обхватила кружку. — Я злилась на него за это. Долго злилась. Потом поняла — он не скрывал, он берёг. Это разные вещи.

— Ты его оправдываешь.

— Нет. Я его понимаю. Это тоже разные вещи.

Ира помолчала.

— Мам, — сказала она, — ты изменилась. С ноября.

— В каком смысле?

— Ты стала... — Ира подбирала слово. — Ты стала более... присутствующей. Раньше ты была рядом, но как будто не здесь. А сейчас — здесь.

Галина Петровна подумала.

— Это правда.

— Это Фрося?

— Частично. — Она посмотрела в окно. — Знаешь, когда она нашла эту коробку... Я сидела на полу в кладовке и читала его письмо, и мне сначала было плохо — а потом вдруг стало ясно что-то. Что он думал обо мне. Всё это время — три года — он думал: что будет с Галей. И делал что-то конкретное. Не слова — дело. По пятьсот рублей, по тысяче. — Она покачала головой. — Дурак.

— Любящий дурак.

— Да.

Из коридора донёсся стук — Серёжа гонял мячик, Фрося носилась за ним. Потом смех — детский, высокий.

— Ба! — крикнул Серёжа. — Она мне его принесла! Сама принесла!

— Молодец, — откликнулась Галина Петровна.

Ира улыбнулась.

— Мам, а в Черногорию ты правда едешь?

— Документы уже почти готовы.

— Одна не страшно?

Галина Петровна подумала честно.

— Страшно. Немного. Но — еду.

— Хочешь, я с тобой? У меня отпуск в июле...

— Ира. — Галина Петровна посмотрела на неё. — Тебе не нужно меня сопровождать. Ты и так — каждую неделю звонишь, приезжаешь. Я справлюсь.

— Я знаю, что справишься. Я не потому — я просто хочу. С тобой. И с Серёжей можно — он море любит.

Галина Петровна помолчала.

— Дай подумаю.

— Думай, — сказала Ира спокойно.

* * *

Она думала неделю. Потом позвонила в агентство и спросила, можно ли добавить двоих — дочь и внука, без собаки. Менеджер сказала, что можно, только отель придётся взять побольше.

Взяли.

Когда Галина Петровна позвонила Ире и сказала, Ира помолчала секунду, потом:

— Мам, ты уверена? Мы не навяжемся?

— Ира. Ты и Серёжа — не обуза. Это я тебе как мать говорю.

— Хорошо. — Пауза. — Серёжа будет в восторге.

— Я знаю.

— И я тоже.

— Я догадываюсь.

Они опять засмеялись обе.

* * *

Апрель был тёплый. Галина Петровна ходила с Фросей в сквер, и теперь там появлялись другие люди с собаками — весна выгнала всех наружу. Фрося познакомилась с белой болонкой по имени Микки и с чёрным терьером по имени Граф, с которым отношения не сложились.

Хозяйка болонки, пожилая женщина в сиреневом пальто, как-то разговорилась с Галиной Петровной.

— Давно вашу вижу. Она у вас с осени?

— С ноября.

— Подобрали?

— Соседка принесла. Подобрала у гаражей.

— Ой, я тоже так взяла Микки. Восемь лет назад — нашла под магазином. Маленький был, с ладошку. — Она улыбнулась. — Теперь жить без него не могу.

— Я понимаю, — сказала Галина Петровна.

Они шли рядом какое-то время — молча, наблюдая за собаками. Болонка деловито бежала впереди, Фрося трусила чуть позади, изучала кусты.

— Одна живёте? — спросила женщина в сиреневом пальто. Не бестактно, просто — спросила.

— Одна. Муж умер.

— Понимаю. Я тоже. Уже шесть лет.

Галина Петровна посмотрела на неё.

— Как — шесть лет?

— Ну вот так. — Женщина пожала плечами. — Первый год — не знаю как. Потом — легче. Потом — по-другому. Не хорошо, не плохо. По-другому. Привыкаешь.

— Я сейчас в «по-другому», — сказала Галина Петровна.

— Значит, самое трудное позади.

— Вы думаете?

— Я не думаю. Я знаю. — Женщина остановилась позвать болонку. — Микки! Сюда! — Потом снова Галине Петровне: — Меня Нина Александровна зовут.

— Галина Петровна.

— В следующий раз ещё поговорим, Галина Петровна. Я здесь каждый день — в восемь утра и в шесть вечера.

— Я тоже почти каждый день.

— Вот и хорошо.

Они разошлись. Галина Петровна шла обратно через сквер, Фрося бежала впереди. Думала о том, что Нина Александровна сказала: «самое трудное позади». Может быть. Она не знала наверняка. Но что-то в этом было.

* * *

В мае она разобрала наконец Колин шкаф. Откладывала с самого начала — знала, что будет тяжело. Оказалось — тяжело, но не невыносимо. Она складывала вещи аккуратно: что-то отдать, что-то оставить. Старый свитер, который он носил дома, оставила. Костюм, в котором ходил на праздники, — тоже. Остальное сложила в пакеты.

Фрося сидела рядом и внимательно следила.

— Помогаешь? — спросила её Галина Петровна.

Фрося моргнула.

Когда шкаф был разобран, Галина Петровна достала старый Колин свитер и, не очень понимая зачем, положила его на Фросино место у батареи. Фрося немедленно подошла, обнюхала, покружилась и легла.

— Ну вот, — сказала Галина Петровна.

Это было, пожалуй, самое странное, что она сделала за все эти месяцы. И самое правильное.

* * *

В июне позвонил Антон Сергеевич из ветклиники — напомнить про обработку от паразитов перед поездкой.

— Спасибо, я помню, — сказала Галина Петровна. — Мы придём в следующую пятницу.

— Хорошо. Всё готово с документами?

— Почти. Ещё справку ждём.

— Если что — звоните, помогу разобраться.

— Спасибо, Антон Сергеевич.

Она убрала телефон. Подумала, что за эти месяцы у неё появилось несколько человек, которым можно позвонить по конкретному поводу, — Антон Сергеевич, Нина Александровна, Люся, конечно. Это были не близкие люди, не задушевные, но — полезные, надёжные. Такие, которые отвечают.

Жизнь как-то незаметно снова наполнилась людьми.

Это было неожиданно.

* * *

В аэропорт они ехали втроём — Ира, Галина Петровна и Фрося в переноске. Серёжа летел впервые и всю дорогу спрашивал про самолёт. Фрося в переноске молчала — нюхала воздух через сетку и смотрела серьёзно.

— Ба, — сказал Серёжа в машине, — а Фросе не страшно лететь?

— Посмотрим, — сказала Галина Петровна.

— А тебе страшно?

— Немного.

— Мне тоже. — Он помолчал. — Но интересно.

— Вот именно.

В очереди на регистрацию Галина Петровна держала переноску и думала, что год назад не могла бы представить себе эту картину. Себя в аэропорту, с собакой, с дочерью и внуком — едущих к морю. Просто так, потому что хочется и потому что можно.

Коля, конечно, сказал бы: «Зачем ехать куда-то, дома лучше». А потом, наверное, всё равно поехал бы. Он всегда сначала сопротивлялся новому, а потом втягивался.

В переноске зашевелилось.

— Тихо, — сказала Галина Петровна. — Приедем — будет море. Тебе понравится.

Уверена ли она была? Не совсем. Но — говорила.

Ира взяла её под руку.

— Мам. Всё будет хорошо.

— Знаю.

Они прошли на посадку.