Максим попытался оттолкнуть его. Получил удар от которого согнулся. Олеся закричала. Валентина Ивановна вырвалась, кинулась к окну. Олеся прыгнула за ней. Босиком по холодной земле. К ближайшему дому. Колотила в ставни. Открыл дед Семён — бывший участковый.
— На помощь!
Он схватил фонарь. Свистнул в окно. Из соседних домов выбежали мужики с вилами. Прибежали через минуту. Бандиты пытались рвануть к машине. Их повалили в грязь. Скрутили. Один успел ударить Максима по лицу.
К утру приехала полиция.
Следователь допрашивал в сарае. Олеся обрабатывала Максиму губу. Задержанные быстро заговорили. Про схрон. Про налёты на ювелирные. Про «большого человека», который всё организовывал. Дом пустовал три года. Никто не думал, что его купят.
— Имя организатора.
— Виктор Семёнович. У него автосервисы. Мы через него всё сбывали.
Олеся уронила бинт. Максим замер. Следователь поднял голову:
— Фамилия?
Назвали фамилию отца Максима. Олеся услышала её будто сквозь пелену. Виктор Семёнович. Тот самый, который смеялся над домом. Который выгнал сына с работы.
Арест был на третий день. Виктора Семёновича взяли в офисе, при людях. Автосервисы — прикрытие. Сбыт краденого, отмывание. Всё имущество под конфискацию. Особняк, машины, счета.
Жанна звонила каждый день. Максим не брал. Дозвонилась только с чужого номера.
— Это мама.
— Знаю.
— Мне некуда идти. Квартира на отце. Её забирают. У меня ничего нет.
Молчание. Олеся стояла рядом. Видела, как он сжимает челюсти. Валентина Ивановна вышла из комнаты.
— Максим, прошу. Я знаю, что была неправа. Но я твоя мать.
— Ты назвала мою жену пустышкой. На свадьбе. При всех.
— Я была дурой. Полной. Я думала, что деньги — это всё. А теперь у меня нет ничего. Даже подруги не берут трубку.
Максим закрыл глаза. Олеся коснулась его руки. Кивнула. Он выдохнул:
— Приезжай.
Жанна приехала через два дня. Одна сумка. Пальто грязное. Волосы не уложены. Никакого золота. Олеся встретила на пороге. Молча показала дальнюю комнату. Жанна вошла. Села на кровать. Заплакала — тихо, будто боялась, что выгонят.
Неделю не выходила. Сидела у окна. Смотрела в стену. Потом начала помогать. Мыла полы. Носила воду из колонки. Перебирала картошку. Олеся не разговаривала с ней. Валентина Ивановна держалась ровно. Без злорадства.
Однажды вечером Жанна вышла на веранду. Олеся разбирала банки.
— Я хочу сказать... Я смеялась над этим домом. На свадьбе. Помнишь?
Олеся не обернулась.
— Помню.
— Я назвала его гнилым сараем. При всех.
— И что?
— Этот дом... он спас вас. А нас уничтожил.
Олеся обернулась.
— Этот дом ничего не делал. Он просто показал, кто вы на самом деле.
— Если бы твоя мать не купила его... Виктор бы продолжал. Мы бы жили дальше. В особняке с деньгами.
— Незаконно заработанными.
— Я не знала! — Жанна схватилась за край стола. — Я правда не знала!
— А если бы узнала? Что бы ты сделала?
Жанна открыла рот. Закрыла. Молчала.
— Вот именно, — Олеся вытерла руки. — Ты бы промолчала. Потому что особняк важнее. Золото важнее. А моя мать отдала последнее, чтобы купить нам этот гнилой сарай. И он оказался единственным, что у нас есть.
Жанна опустилась на табурет. Закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Я потеряла всё. Понимаешь? Дом. Мужа. Деньги. Подруг. Даже сына. Максим смотрит на меня так, будто я чужая.
— Ты и есть чужая. Пока.
— Что мне делать?
— Работай. Молчи. Может, через год он посмотрит на тебя иначе. А может, нет.
Жанна подняла голову. Глаза красные, опухшие.
— Ты могла не пускать меня. Почему пустила?
Олеся взяла ведро, пошла к двери.
— Потому что я не хочу быть такой, как ты была. Всё.
Прошло полгода. Дом стал другим. Стены побелены, крыша новая, окна не дует. Во дворе грядки, куры, поросёнок. Жанна научилась доить козу и печь хлеб. Руки огрубели, ногти сломаны, никакой косметики.
Однажды утром она полола грядки. Максим вышел на крыльцо, смотрел на неё долго. Олеся подошла к нему.
— Что думаешь?
— Не узнаю её.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю.
Жанна обернулась. Увидела их. Встала, вытерла руки о старый фартук. Подошла.
— Максим, можно спросить?
— Говори.
— Ты когда-нибудь простишь меня?
Он молчал. Смотрел на неё — на платок, на грязные руки, на лицо без прежнего высокомерия.
— Не знаю, мама. Честно. Не знаю.
— Понятно. — Она кивнула. — Я буду ждать. Сколько нужно.
Развернулась. Пошла обратно к грядкам. Максим проводил её взглядом.
— Олеся, скажи честно. Ты бы на моём месте пустила её?
— Не знаю. Наверное, нет.
— Тогда почему ты кивнула тогда? Когда я спросил?
Олеся посмотрела на мать Максима, копающуюся в земле.
— Потому что моя мама научила меня одной вещи. Человек стоит столько, сколько он готов отдать. Не взять. Отдать. Твоя мать раньше только брала. Теперь учится отдавать. Пусть попробует.
Валентина Ивановна приехала в субботу. Привезла семена и банки с огурцами. Жанна вышла навстречу. Они встали друг напротив друга. Жанна опустила голову.
— Спасибо. За дом. За то, что... спасли Максима. И за то, что не отказали мне.
Валентина Ивановна ничего не ответила. Взяла сумки. Пошла в дом. Олеся видела — у матери дрожит подбородок. Столько лет эта женщина унижала её. А теперь стоит и благодарит.
Вечером сидели втроём на крыльце — Олеся, Максим и Валентина Ивановна. Жанна топила печь в доме. Солнце садилось за лес.
— Странная штука жизнь, — сказала Валентина Ивановна. — Я хотела просто подарить вам жильё. А подарила вам свободу. И наказала тех, кто вас унижал. Сама не зная.
— Ты подарила больше, мам. — Олеся взяла её за руку. — Ты показала, что можно жить честно. Это дороже любого особняка.
Максим смотрел на закат.
— Если бы отец не выгнал меня, я бы никогда не узнал правды. Жил бы на краденом. И считал себя успешным. А теперь у меня ничего нет. Но я свободен.
— У тебя есть дом, — Олеся положила голову ему на плечо. — Гнилой сарай, помнишь?
Он усмехнулся. Обнял её.
В доме зажёгся свет. Жанна возилась с ужином. Раньше она только командовала прислугой. Теперь сама чистила картошку, мыла посуду. Олеся иногда ловила на ней взгляд — потерянный, растерянный. Будто она не понимала, как оказалась здесь.
Но она была здесь. В том самом доме, над которым смеялась.
В доме, который забрал у неё всё.