...как под бетонной плитой зажало молодого парня, и все вокруг делали вид, будто ещё можно что-то исправить, хотя было уже поздно.

Я почти вбежал в детскую.

Артур лежал в кроватке красный, мокрый от слёз и пота. Маленькие кулаки дрожали, лицо перекосилось от крика. Подгузник раздулся так, будто его не меняли целый день. На простыне — засохшие пятна смеси. Бутылочка валялась на полу.

— Господи… — только и смог выдохнуть я.

Когда я взял его на руки, он сначала дёрнулся, будто уже не верил, что кто-то пришёл. Потом вцепился в мою рубашку и продолжал всхлипывать, но уже тише. Я качал его, как когда-то качал саму Марину, и чувствовал, как внутри поднимается не злость даже — что-то тяжелее.

На комоде лежала записка.

Коряво, наспех:

«Уехала в Шарм-эль-Шейх с подругами. Вернусь на следующей неделе. С малышом всё будет хорошо. Еда есть. Не драматизируй».

Я перечитал два раза. Потом третий.

Не драматизируй.

Меня трясло так, что бумага дрожала в пальцах.

Я позвонил Марине сразу. Она ответила не с первого раза. На фоне шумела музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы.

— Пап, ну чего ты названиваешь?

— Ты где?!

— Я же написала.

— Ты ребёнка одного оставила?!

Она тяжело вздохнула, будто это я вёл себя неадекватно.

— Пап, расслабься. Ему восемь месяцев, он всё равно ничего не понимает. Я оставила смесь, памперсы, мультики. Ты вечно делаешь трагедию.

У меня потемнело в глазах.

— Марина, ты совсем с ума сошла?!

Она засмеялась. Именно засмеялась.

— Ой, началось. Ты всегда хотел доказать, что я плохая мать.

И сбросила звонок.

Я стоял посреди комнаты с Артуром на руках и вдруг понял одну страшную вещь: если сейчас промолчу — это повторится. Может, не через неделю. Через месяц. Через год. И однажды всё закончится хуже.

Поэтому я вызвал полицию.

Потом соцслужбу.

Потом скорую — просто чтобы малыша осмотрели.

В ту ночь я почти не спал. Артур уснул у меня на груди только под утро, вздрагивая во сне. Врач сказал, что обезвоживание небольшое, но ребёнок был один очень долго.

Очень долго.

Следующая неделя тянулась медленно. Соцработники приходили ко мне домой, задавали вопросы, фотографировали условия, оформляли бумаги. Артур всё время был рядом — тихий, слишком тихий для младенца.

А потом Марина вернулась.

Она вошла в квартиру загорелая, с новым чемоданом, в белых шортах и огромных солнечных очках на голове. От неё пахло дорогим кремом и аэропортом.

И замерла.

В гостиной сидели двое полицейских.

Рядом — женщина из опеки с папкой.

А у окна стоял я, держа Артура на руках.

Марина сначала ничего не поняла. Потом улыбка медленно сползла с её лица.

— Это что ещё такое?..

Женщина из опеки поднялась первой.

— Марина Сергеевна, в отношении вас начата проверка по факту оставления ребёнка в опасности.

— Пап, ты серьёзно?.. — голос у неё сорвался. — Ты вызвал ментов?!

— Нет, Марина, — тихо сказал я. — Я наконец-то стал защищать того, кто сам себя защитить не может.

Она смотрела на меня так, будто предали её.

А Артур в этот момент спал у меня на плече — спокойно впервые за много дней.