Мать лежала неподвижно уже три года, и Аня ухаживала за ней чисто механически. Подошла, молча повернула грузное тело, проверила, нет ли пролежней, подоткнула одеяло, сменила памперс. Без эмоций. Без сострадания. Силы и слезы кончились еще на первом году этого кошмара. Сколько себя помнила, Аня слышала от матери только упреки: «Ты у меня никудышная, ноги бы тебе подлиннее, да характер покладистее... С твоей серой внешностью надо круглой отличницей быть, иначе просто с голоду сгни can». Аня и старалась: характер исправила, стала тихой, бесшумной, удобной, школу с золотой медалью окончила. Но любви так и не заслужила.

Инсульт разбил маму ровно в тот день, когда Аня впервые в жизни была по-настоящему счастлива — получила долгожданное повышение на работе. Она летела домой с бутылкой шампанского, мечтая, как наконец съедет и начнет жить сама. А застала мать на полу кухни. Вердикт врачей был как приговор: правая сторона парализована, речь отнялась, но сознание полностью сохранено. Мать всё понимала. И три года смотрела на дочь своим единственным, живым и колючим глазом. В этом взгляде Аня каждый день читала: «Ты должна. Ты обязана мне до конца дней. Это ты во всем виновата...»

Аня разрывалась между работой и суднами, пока на второй год этого ада не встретил Виктора. Он работал в соседнем отделе, подкармливал её бутербродами, помогал с отчетами и окружил такой заботой, которой Аня никогда не знала. Виктор терпел всё: сорванные свидания, ночные звонки, её вечную усталость. Когда он сделал ей предложение и надел на палец заветное колечко, Аня разрыдалась от счастья. Наконец-то она имеет право на свою жизнь!

Но стоило ей обернуться, как она увидела, что дверь в комнату матери приоткрыта. Мать всё слышала. Её единственная здоровая левая рука была судорожно сжата в кулак, а на искаженном лице застыла такая лютая, откровенная ненависть, что у Ани перехватило дыхание. В этом оскале читалось четкое: «Не смей. Ты никуда не уйдешь. Ты моя».

В эту ночь Аня не спала. В три часа ночи она на цыпочках зашла в комнату к матери. Та тяжело, с хрипом дышала во сне. Аня молча села на стул рядом. Посидела пару минут, глядя в темноту, а затем медленно встала, подошла к тумбочке и убрала подальше стакан с водой. Шаг за шагом, боясь издать малейший шорох, она подошла к розетке и с тихим щелчком выдернула шнур увлажнителя воздуха.

В четыре утра мать внезапно проснулась. Она начала задыхаться, широко открывая рот и судорожно хватая воздух губами. Её единственный живой глаз в ужасе уставился на дочь, умоляя о помощи. Аня сидела в метре от кровати и не шевелилась. Ей достаточно было просто протянуть руку, приподнять матери голову или набрать три цифры на телефоне.

Прошло долгих, невыносимых четырнадцать минут. В мертвой тишине квартиры Аня сидела каменным изваянием, чувствуя, как по спине струится ледяной пот, пока хрипы на кровати полностью не стихли. Она выждала еще десять минут, а когда включила свет, то

...увидела, что лицо матери застыло в вечном, страшном упреке. Аня плеснула немного воды на пол, включила обратно увлажнитель и спокойным, отрешенным голосом вызвала «скорую». Врачи списали всё на слабое сердце лежачей больной. Никто ничего не заподозрил. На похоронах Виктор обнимал её за плечи и шептал: «Она отпустила тебя, Анечка. Сама. Ты ни в чем не виновата».

Через два месяца они сыграли тихую свадьбу, а еще через год родился здоровый, крепкий сынишка Никита. Но долгожданное счастье так и не пришло. Аня перестала спать. Её изводил жуткий, липкий страх: каждую ночь, стоило ей закрыть глаза, в углу детской комнаты у кроватки внука бесшумно возникал силуэт матери. Она стояла в темноте и молча, с неизбывной, жуткой ненавистью смотрела на ребенка.

Доведенная до крайности, Аня пошла к психологу. И там, в тишине кабинета, не выдержала — разрыдалась и призналась во всем: «Я сидела и смотрела, как она умирает. Специально. Ради своей свободы». На вопрос врача, что она чувствует теперь, Аня сквозь рыдания выдохнула: «Страшный стыд. И самое жуткое то... что если бы всё повторилось, я бы сделала это снова».

Психолог ответила, что муки совести не прекратятся, пока не придет искреннее раскаяние. Аня попробовала сходить в церковь, но дойдя до ворот, так и не смогла переступить порог — ноги налились свинцом, а в ушах зазвучал предсмертный хрип. Прошло два года, Аня так и живет в своем персональном аду: каждую ночь без всякого будильника она вскакивает к кроватке сына, потому что знает — в темноте её уже ждет холодный, карающий взгляд матери, который не отпустит её до самой могилы.