— Мам, ты серьёзно? Посудомоечная машина?
Марина стояла посреди кухни, скрестив руки на груди. Анна Петровна поставила чашку на стол и посмотрела на дочь спокойно — так спокойно, что та сразу напряглась.
— Серьёзно. И ещё хочу куда-нибудь съездить. В Крым, может быть.
— Понятно, — Марина развернулась к окну, потом резко обернулась. — А мы с Олегом, значит, сами разбирайтесь? Машина разваливается, каждый месяц что-то чинить, а ты — посудомойку!
Анна Петровна взяла ложку, медленно размешала сахар. Сергей ушёл из жизни год назад, дом родителей продала три недели назад. Деньги на счету. Купила однушку в новостройке, остальное — себе. Впервые за тридцать лет — себе.
— Маринка, я всю жизнь никуда не ездила. Всё вам, внукам, ремонтам. Теперь хочу пожить для себя.
— Родители для того и нужны, чтобы помогать, — отрезала Марина. — Или ты считаешь, что нам ничего не должна?
— Не должна.
Тишина. Марина замерла, словно не расслышала.
— Ты что несёшь?
— Я ничего вам не должна, — Анна Петровна подняла глаза, и в них не было ни слёз, ни дрожи. — Помогла вам с квартирой, сидела с Кириллом, пока ты на работу вышла. Всё, что могла — сделала. Хватит.
Марина схватила сумку, рванула молнию так, что треснула собачка.
— Хорошо. Отлично. Тогда мы кредит возьмём. И не звони потом, когда одиноко станет.
Дверь хлопнула. Анна Петровна села в кресло, посмотрела на пустую стену. Внутри не сжалось от страха. Наоборот — что-то отпустило.
— Слушай, они совсем оборзели, — Вера говорила в трубку без остановки. — Машину! Ты им жизнь отдала, а они — машину требуют!
Анна Петровна стояла у окна новой квартиры, смотрела на двор, где играли дети.
— Знаешь, что тебе надо? — продолжала Вера. — Записаться куда-нибудь. Я вот на пилатес хожу, мышцы такие почувствовала, о которых не знала. Приходи, не сиди дома.
Анна Петровна хотела отказаться. Но посмотрела в зеркало — седые волосы, морщины у глаз, усталость. И ещё что-то. Что-то, чего она не видела давно.
— Ладно, — сказала она. — Запишусь.
Первое занятие далось тяжело. Мышцы ныли, но Анна Петровна не ушла. После тренировки вышла в раздевалку, вытирала лицо полотенцем, и услышала:
— Простите, где тут вода?
Обернулась. Мужчина лет шестидесяти, в спортивной форме, с внимательными глазами. Она показала на кулер.
— Спасибо. Вы тоже первый раз?
— Да. Думала, не выдержу.
Он улыбнулся.
— Я — Дмитрий. Тоже новичок.
Они разговорились. Он работал переводчиком, жил в разных странах, вернулся недавно. Говорил легко, без напора, и Анна Петровна вдруг поймала себя на том, что смеётся.
— Может, кофе? — предложил он. — Тут рядом хорошее место.
Она хотела отказаться. Но кивнула.
За кофе он рассказывал о Париже, о маленькой деревушке на юге Франции, где по утрам пекут хлеб, а вечером пьют красное сухое на террасе. Анна Петровна слушала и чувствовала: она хочет этого. Хочет увидеть мир. Пожить не для кого-то, а для себя.
Кирилл пришёл вечером, с пакетом яблок и смущённой улыбкой.
— Бабуль, привет. Мама говорит, ты переехала.
Анна Петровна обняла внука — высокого, нескладного, с вечно всклокоченными волосами.
— Как она?
Кирилл поставил пакет на стол, почесал затылок.
— Злая. На тебя. Говорит, что ты эгоистка.
— И ты так думаешь?
Он посмотрел прямо, честно.
— Нет. Думаю, они привыкли, что ты всегда дашь. А потом удивляются, когда ты устала.
Анна Петровна провела рукой по столу.
— Кириллушка, ты как? Учёба идёт?
— Нормально. Диплом скоро защищать. Бабуль, не переживай за них. Они справятся.
Он ушёл поздно. Телефон завибрировал — сообщение от Дмитрия: «Завтра снова увидимся?»
Она улыбнулась и ответила: «Да».
Прошло три недели. Анна Петровна встречалась с Дмитрием почти каждый день. Гуляли, разговаривали, и она чувствовала — впервые за много лет кто-то видит её. Не мать, не бабушку. Её.
Однажды вечером он взял её за руку.
— Анна, я хочу вернуться во Францию. Насовсем. У меня там дом. Небольшой, но уютный. Поедешь со мной?
Она молчала. Сердце колотилось.
— А как же...
— Дети? — он перебил мягко. — Они взрослые. Ты прожила для них всю жизнь. Проживи хоть кусочек для себя.
Анна Петровна смотрела на него, и внутри что-то раскрывалось. Страшно. Непривычно. Но живо.
— Да, — сказала она. — Поеду.
— Тогда давай распишемся, — Дмитрий сжал её руку.
—Чтобы с документами проще. И чтобы ты знала — я серьёзно.
Она кивнула.
Марина приехала без звонка. Позвонила в дверь, зашла, оглядела квартиру с недовольным лицом.
— Ты телефон не берёшь? Я три раза звонила.
— Была занята, — Анна Петровна закрыла дверь, прошла на кухню. Не засуетилась, не предложила чай. Просто села.
Марина нахмурилась.
— Ты чего такая? Обиделась, что ли?
— Нет. Просто живу.
— Живёшь, — передразнила Марина, и в голосе прорезалось раздражение. — Слушай, мы с Олегом кредит взяли. Машину купили. Но проценты большие, и если бы ты помогла хоть немного...
Анна Петровна подняла руку — один жест, но Марина осеклась.
— Нет.
— Что — нет?
— Нет, Марина. Не дам. Ни сейчас, ни потом.
Марина побледнела.
— Ты серьёзно? Мы твои дети!
— А я тебе не банк, — голос Анны Петровны звучал ровно, без злости, но твёрдо. — Ты взрослая, у тебя муж, работа. Сами решили взять кредит — сами и платите.
Марина открыла рот, но тут из спальни послышался мужской голос:
— Аня, где документы на квартиру? Не могу найти.
Марина обернулась резко. Из комнаты вышел Дмитрий — в домашней одежде, с папкой в руках, явно чувствующий себя здесь как дома.
— А, извини, — он увидел Марину, кивнул. — Здравствуйте. Дмитрий.
Марина молчала. Смотрела на мать, потом на него, потом снова на мать. Лицо каменело.
— Это кто?
— Мой муж, — спокойно ответила Анна Петровна. — Вчера расписались. А через неделю уезжаем жить во Францию. У Дмитрия там дом.
— Что?! — Марина схватилась за спинку стула. — Ты спятила? Он просто альфонс! Хочет твои деньги!
Дмитрий усмехнулся, но промолчал. Анна Петровна встала.
— У Дмитрия своя пенсия, свой дом, свои деньги. Ему от меня ничего не надо, кроме меня самой. А вот тебе — надо. Всегда надо.
— Мама, ты не можешь...
— Я ещё не договорила, — Анна Петровна сделала шаг вперёд, и Марина невольно отступила. — Квартиру эту буду сдавать. Все деньги — каждый месяц — будут уходить Кириллу. На учёбу, на жизнь. Он единственный, кто приходил просто так. Не за деньгами. Не с претензиями. Просто — потому что хотел.
Тишина. Марина стояла, и Анна Петровна видела — дочь не ожидала. Привыкла, что мать всегда уступит, пожалеет, даст.
— Значит так, — Марина схватила сумку, голос сорвался. — Уезжай. Только потом не звони, когда он тебя бросит. Не приезжай, когда денег не станет.
— Не приеду, — тихо сказала Анна Петровна. — Не волнуйся.
Марина развернулась и вышла. Дверь хлопнула. Анна Петровна стояла посреди комнаты, руки слегка дрожали. Дмитрий подошёл, обнял за плечи.
— Тяжело?
— Нет, — она покачала головой. — Странно, но нет. Правильно.
Он поцеловал её в макушку.
— Значит, всё верно делаешь.
Через неделю Кирилл проводжал их в аэропорт. Обнял бабушку так крепко, что она едва дышала.
— Бабуль, ты пиши, ладно? Звони.
— Обязательно. Деньги будут приходить в начале месяца. Не трать на ерунду.
— Не буду. Спасибо тебе.
Он отошёл, махнул рукой. Она махнула в ответ.
В самолёте Анна Петровна смотрела в иллюминатор — как взлетают над городом, как уменьшаются дома, улицы, всё, что было её жизнью столько лет. Не чувствовала страха. Только лёгкость.
— О чём думаешь? — спросил Дмитрий.
— О том, что наконец дышу, — ответила она.
Он взял её за руку. Она сжала его пальцы — крепко, уверенно.
Внизу остался город, дочь с обидой, претензии, бесконечное «ты должна». А впереди — небо, Франция, дом с террасой и утренний хлеб из пекарни. Жизнь, которую она выбрала сама.
Анна Петровна откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Улыбалась.
А в это время Марина сидела на кухне и смотрела в телефон. Сообщение от Кирилла: «Мама, бабушка улетела. Она счастлива. Кстати, квартиру она мне оформила — буду получать деньги со сдачи. Так что не рассчитывай».
Марина швырнула телефон на стол. Олег зашёл, спросил:
— Что случилось?
Она молчала. Он взял куртку, вышел. Марина осталась одна — с кредитом, со старой машиной, с обидой, которую теперь некому было предъявить.
А над Европой Анна Петровна пила сок из пластикового стаканчика и думала о том, что жизнь только начинается. В шестьдесят два года. С чемоданом, мужем и билетом в один конец.
И это было правильно.