Ольга с трудом повернула заржавевший ключ в замочной скважине и, затаив дыхание, толкнула дверь. Квартира в старой пятиэтажке Нижнего Новгорода встретила её тишиной и запахом пыльного детства, смешанным с ароматом сушеного чабреца. Ольга не была здесь десять лет — с тех самых пор, как похоронила мать и заколотила окна фанерой со стороны улицы, чтобы местные хулиганы не разбили стекла.

Она вошла в прихожую, не снимая пальто. На вешалке до сих пор висела мамина старая демисезонная куртка, а в углу стояли стоптанные тапочки. Ольга прошла на кухню, ожидая увидеть там горы пыли и паутину, но остановилась как вкопанная.

Обеденный стол, накрытый выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек, был идеально чист. Посреди стола стояла глубокая тарелка с тремя свежими пирожками с капустой, от которых еще шел едва заметный пар. Рядом возвышалась знакомая кружка с отбитой ручкой, наполненная горячим чаем.

Сердце Ольги пропустило удар. Она медленно перевела взгляд на спинку старого венского стула. Там, аккуратно расправленный, висел темно-синий байковый халат. Тот самый халат, который Ольга лично сожгла в костре за гаражами через неделю после похорон, потому что не могла на него смотреть без слез.

Ольга сделала шаг к столу и коснулась пальцами края чашки. Керамика была обжигающе горячей. В этот момент за спиной, в глубине пустой запертой квартиры, отчетливо скрипнула половица, и тихий, дребезжащий голос произнес:

— Оля, ну чего ты там застыла? Остынет же, садись...

Ольга медленно обернулась и почувствовала, как волосы на затылке зашевелились от дикого, ледяного ужаса.

Ольга вжалась спиной в дверной косяк, боясь пошевелиться. Из полумрака комнаты в коридор вышла сутулая фигура. Это была не мать. Перед Ольгой стояла их старая соседка из сорок пятой квартиры, баба Шура. На ней был тот самый синий халат, а в руках она держала знакомое мамино полотенце.

— Ой, Оленька... — старушка замерла, и в её глазах промелькнул испуг вперемешку с безумием. — А я вот... пирожков напекла. Думала, ты проголодаешься с дороги.

Выяснилось всё быстро. Баба Шура все десять лет хранила дубликат ключей, который Ольга когда-то дала ей «на всякий случай». После смерти мамы старушка совсем осталась одна — дети уехали на север и не звонили. Чтобы не сойти с ума от тишины в своей пустой квартире, она начала приходить сюда.

Сначала просто протирала пыль. Потом начала топить печку-колонку, чтобы в доме не пахло сыростью. Она выкупила на барахолке похожий халат, нашла такую же кружку. Она «играла» в жизнь, которой больше не было. Старушка настолько вжилась в роль, что начала готовить еду к «приходу Оли», каждый день надеясь, что та вернется.

Ольга смотрела на дрожащие руки бабы Шуры и на горячие пирожки, которые та пекла для призрака из прошлого. Ей стало не по себе — не от мистики, а от того, каким страшным может быть человеческое одиночество.

Ольга не стала вызывать полицию или ругаться. Она просто села за стол, взяла горячую кружку и впервые за десять лет откусила кусок пирожка с капустой.

— Спасибо, мам... Шура, — тихо поправилась она.

Вечером, когда соседка ушла к себе, Ольга заглянула в свой рюкзак. Там лежала купленная в городе плитка шоколада. Она хотела оставить её здесь, в «маминой» квартире, как подношение. Но вместо этого Ольга пошла к соседке, постучала в сорок пятую и поняла: эту квартиру она продавать не будет. Не сейчас. Пока здесь есть тот, кому этот чай с чабрецом нужнее, чем всем риелторам города.