Наша дача — это обычные шесть соток под Серпуховом. Старый дом, который дед построил еще в семьдесят втором: брус, фундамент из шлакоблоков и крыша, которую перекрывали четыре раза. Он пахнет олифой, сыростью и тем временем, когда строили не для красоты, а чтобы было куда привезти ребенка на лето.

Отец мой, Пётр Андреевич, в свои семьдесят два года каждый апрель неизменно заводит мотор старенькой машины и едет туда. Копает, сажает, ждет. А потом собирает урожай — и половина его мертвая. Пятнадцать лет подряд всё, что растет вдоль правого забора, на границе с участком Зинаиды Константиновны, гибнет. Огурцы скручиваются, клубника рассыпается в пепел, а смородина, которую сажала еще мама, засохла за одно лето.

Отец всё списывал на почву или тень. Но я видел, как он стоит у грядки и смотрит на мертвые кусты с тем выражением, с которым смотрят на несправедливость, которую не могут доказать. Зинаида, бывший бухгалтер, женщина с «высоким забором», всегда здоровалась сквозь зубы. Конфликт начался давно, из-за дерева, которое «бросало тень». Мать пилить отказалась, и с тех пор земля вдоль забора стала странно пахнуть — кисло, химически.

Отец молчал. Не из слабости, а из той мужской усталости, когда просто не хочешь трогать лихо. Но в сентябре он решил выкопать старый куст крыжовника. Лопата ушла в землю на два штыка — и вдруг звякнула обо что-то металлическое. Пётр Андреевич присел, разгреб землю руками и достал предмет, от которого у него мгновенно побелели губы.

Он позвонил мне вечером. Голос был такой, какой я слышал всего один раз — в день, когда не стало мамы. — Приезжай. Прямо сейчас. И возьми с собой Игоря из лаборатории.

Я приехал через полтора часа. Отец сидел на крыльце в полной темноте. На ступеньке рядом лежала та самая вещь, завернутая в грязную тряпку. Он медленно развернул её и показал нам содержимое. Игорь взял находку в руки, подсветил фонариком и вдруг побледнел. Он тут же отбросил грязную тряпку в сторону, вытирая руки о траву.

— Дядя Петя, бегите отсюда, — прошептал он, оглядываясь на забор Зинаиды. — Пятнадцать лет вы дышали этой гадостью прямо под окнами спальни. Теперь понятно, почему врачи столько лет не могли найти причину ваших приступов....

Пётр Андреевич медленно опустился на скамью, сжимая в руках тот самый ржавый предмет. Оказалось, Зинаида Константиновна не просто «брызгала» на сорняки. Она вкопала вдоль забора самодельную систему из медных трубок, через которые годами сливала отработанную химию и тяжелые реактивы, которые её сын-кладовщик привозил с какого-то закрытого производства.

— Она не урожай губила, Петрович, — Игорь брезгливо вытирал руки антисептиком, — она почву превращала в ядовитый могильник. А испарения шли прямо к вам в открытые окна спальни. Помнишь, как ты жаловался на горечь во рту и вечный кашель? Вот она, твоя «горечь».

Мы не стали устраивать скандал через забор. Отец просто молча собрал вещи, и мы в ту же ночь уехали в город. А через два дня на участок приехали люди из экологического надзора и полиции. Игорь помог составить заключение, и когда экспертиза почвы показала запредельные нормы свинца и ядохимикатов, следователь только крякнул.

Выяснилось всё быстро. Зинаида Константиновна не просто вредничала из-за тени от деревьев. Она метила на наш участок — хотела расширить свои владения для строительства бассейна и гостевого дома. Но «эти упрямые нищеброды», как она называла нас в разговорах, уезжать не хотели. Вот она и решила ускорить процесс, превратив нашу жизнь в медленное отравление. Рассчитывала, что старик не выдержит, начнет болеть и сам отдаст землю за бесценок, лишь бы сбежать.

Суд длился почти полгода. Зинаида на заседаниях сидела красная, поджимала губы и всё твердила про «оговор». Но против актов из лаборатории не попрёшь. Ей пришлось не только выплатить огромный штраф, но и полностью оплатить рекультивацию нашей земли — вывоз отравленного грунта на спецполигон стоил дороже, чем весь её хваленый кирпичный особняк. А сыну её теперь грозит реальный срок за незаконный оборот опасных веществ.

Этой весной отец снова поехал на дачу. Землю на меже пришлось вывезти на метр в глубину и засыпать новую, чистую. Мы с Игорем помогли ему поставить новый забор — высокий, глухой, из профнастила, чтобы даже взгляда этой женщины больше не чувствовать.

Отец стоял у новой грядки, где только-только проклюнулись первые ростки смородины. Он долго молчал, а потом сказал: — Знаешь, сынок... Я ведь её всегда просто вздорной бабой считал. Думал, одиночество ей характер испортило. А зло, оно, оказывается, не в характере. Оно в том, что человек готов по костям соседа ради лишнего метра пройти.

Зинаида теперь на дачу почти не кажет носа. Соседи с ней не здороваются, а её идеальный газон зарос таким бурьяном, какой никакой химией уже не вытравишь. А у Петра Андреевича, кстати, приступы удушья прекратились через месяц после переезда. Врачи разводят руками — мол, чудо. А мы с отцом знаем: это просто земля и воздух наконец-то очистились от чужой ненависти.