Кристина лениво разглядывала свой идеальный маникюр, когда дверь бутика скрипнула. На пороге стояла пожилая женщина. Ее выцветший платок и простенькое пальто, пахнущее хозяйственным мылом, выглядели чужеродно среди золотых манекенов и густого аромата французского парфюма. Валентина Петровна робко подошла к вешалке с алым шелковым платьем.

То, что она сделала дальше, заставило продавщиц переглянуться с отвращением. Старушка достала из кармана засаленный обрывок бечевки с навязанными узелками. Она принялась прикладывать веревочку к своим плечам, а потом — к платью, что-то лихорадочно шепча. А потом она вдруг прижала дорогую ткань к своей морщинистой щеке и закрыла глаза. По лицу женщины проскользнула странная улыбка, а из-под век выкатилась слеза, оставляя влажный след на шелке.

— Положите на место! — звонкий голос Анжелы разрезал тишину. — Вы что себе позволяете? Это платье стоит три ваших пенсии, а вы его слюнями пачкаете и какими-то грязными шнурками обматываете!

Валентина Петровна вздрогнула и прижала платье к груди еще крепче. — Мне нужно... мне нужно успеть, — сбивчиво пробормотала она. — Скоро вечер, я должна быть там... — Посмотрите в зеркало, бабуля, — Кристина подошла ближе, обдав женщину облаком приторных духов. — Куда вы в этом собрались? На свидание? Эта одежда для молодых и успешных. А ваше время давно прошло. Блошиный рынок через два квартала, там и примеряйте старье.

Продавщицы издевательски прыснули. Валентина Петровна на мгновение опустила голову, ее пальцы судорожно сжали ручки старой сумки, в которой лежали накопленные за годы купюры.

Потом она медленно выпрямилась. Вся ее фигура вдруг наполнилась такой стальной решимостью, что смех Кристины застрял в горле. Валентина Петровна аккуратно повесила платье на место и произнесла так тихо, что все в зале замерли:

— Вы правы, для меня это платье действительно слишком дорогое... Но я покупаю его, чтобы завтра в нём её похоронить.

Кристина, побледнев, сглотнула и едва слышно спросила: — Кого... похоронить?

Валентина Петровна дрожащими пальцами нажала на экран старого телефона. По залу разнесся слабый, прерывистый голос. На видео была девушка — бледная, почти прозрачная на фоне белых больничных простыней.

— Бабуль, ну зачем… — шептала она, пытаясь улыбнуться в камеру. — Не трать деньги на платье, тебе же на операцию на глаза нужно было… Я и так знаю, что я твоя королева. Не надо, слышишь?

Валентина Петровна выключила видео. В магазине повисла такая тишина, что было слышно, как тяжело дышит Анжела. Высокомерие сползло с лица продавщицы, оставив лишь серую маску ужаса. Она была ровесницей той девушки из видео.

— Я покупаю его, чтобы завтра в нём её похоронить, — повторила старушка, и каждое её слово теперь падало как тяжелый камень.

Кристина, та, что только что смеялась над «старьем», попятилась назад, наткнувшись спиной на стеклянную витрину. Из подсобки медленно вышел директор. Его лицо было бледным. Он не проронил ни слова — просто молча взял алое платье, бережно упаковал его в чехол и протянул женщине.

Валентина Петровна открыла свой потертый кошелек и начала выкладывать на прилавок смятые купюры. Директор хотел было остановить её, но, встретив взгляд этих выцветших, но полных достоинства глаз, понял: она не примет милостыню. Он молча принял деньги.

Когда дверь за Валентиной Петровной закрылась, директор повернулся к замершим продавщицам. Он медленно положил те самые пахнущие лекарствами и тяжелым трудом деньги перед Кристиной и Анжелой.

— Это ваш последний рабочий день, — сказал он негромко, но так, что девушки вздрогнули. — Оставьте эти деньги себе. Заберите всё до копейки. Может быть, на них вы сможете купить себе хотя бы каплю совести. Если, конечно, найдете, где её продают.

Он развернулся и ушел, а девушки так и остались стоять у прилавка, не смея прикоснуться к купюрам, которые внезапно стали для них невыносимо тяжелыми.