…Егор долго не решался постучать. Рука сама тянулась к двери, но внутри всё сжималось так, будто за этой тонкой доской могло быть что угодно — спасение или ещё хуже.

Он всё-таки толкнул.

Дверь подалась сразу, без скрипа, будто её ждали.

Внутри было тепло. Не жарко, не так, как бывает в натопленной избе, а ровно настолько, чтобы пальцы перестали ломить и дыхание стало мягче. Слабый огонь догорал в печи, на столе стояла миска, накрытая тряпицей. И тишина — не пустая, а живая, как будто дом просто замер на секунду.

— Здрасьте… — тихо сказал Егор, не узнавая собственного голоса.

Ответа не было.

Он сделал шаг внутрь, потом ещё один. Закрыл за собой дверь — инстинктивно, чтобы не выпускать тепло. Осторожно усадил Варю на лавку у печи. Она даже не открыла глаза, только вздохнула глубже, будто почувствовала, что стало легче.

Егор огляделся.

Изба была старая, но ухоженная. Пол чистый. На гвозде висела куртка — не ветхая, не забытая. Чужая жизнь здесь была. Совсем недавно.

Он подошёл к столу, приподнял тряпицу.

Под ней лежал хлеб. Тёплый.

Не просто не остыл — именно тёплый, как будто его только что вынули из печи.

У Егора внутри всё перевернулось. Он отломил маленький кусок, поднёс к губам Вари.

— Варь… давай… чуть-чуть…

Она с трудом открыла рот и начала жевать. И в этот момент в доме что-то изменилось.

Не звук — ощущение.

Как если бы кто-то перестал прятаться.

Егор резко обернулся.

У печи, в тени, стояла женщина.

Он не понял, откуда она взялась. Просто секунду назад её не было — а теперь есть. Невысокая, в тёмном платке, лицо спокойное, усталое. Не страшное. Но и не доброе сразу.

— Не бойся, — сказала она тихо.

И странно — он поверил.

— Мы… мы заблудились, — быстро сказал Егор, словно оправдываясь. — Мы не хотели…

— Я знаю, — перебила она.

Женщина подошла ближе, посмотрела на Варю, коснулась её лба ладонью.

— Живая. Упрямая.

Потом подняла взгляд на Егора.

— Ты её не бросил.

Он даже не понял сначала.

— Я… как же… — растерялся он.

— По-разному бывает, — спокойно сказала она. — Лес многое проверяет.

Она сняла с крючка ещё одну тёплую шаль и укутала Варю, потом кивнула на лавку:

— Садись. Пока не упал.

И вот тогда Егор вдруг почувствовал, что действительно сейчас упадёт. Он сел. Ноги сразу стали чужими.

— А… а вы тут живёте? — спросил он, борясь со сном.

Женщина чуть улыбнулась.

— Иногда.

— А… можно… мы… чуть-чуть… погреемся?

— Можно, — ответила она. — Сегодня можно.

Она налила в кружку что-то горячее, дала Егору. Он обжёгся, но не выпустил.

— Спите, — сказала она тихо. — Дальше решим утром.

— Утром… — повторил он.

Глаза сами закрывались.

Последнее, что он увидел — как женщина подбрасывает в печь дрова. Огонь вспыхнул ярче, и на мгновение её лицо стало совсем другим. Будто очень старым. Или очень уставшим от долгой жизни.

А может, ему просто показалось.

Когда Егор проснулся, в избе было светло и холодно.

Печь остыла. На столе не было ни хлеба, ни кружки. Куртка с гвоздя исчезла.

Только дверь была приоткрыта.

И за ней — не глухой лес.

А тропа.

Свежая, утоптанная, ведущая прямо к дороге.