Мише было двенадцать. Весёлый, шумный, с велосипедом которого было не оторвать с апреля по октябрь. В тот вечер попросил разрешения поехать к другу — недалеко, минут десять. Я сказала езжай. Это была последняя фраза которую я ему сказала.

На перекрёстке водитель не справился с управлением.

Полгода я жила с этим — с той фразой, с тем вечером, с мыслью что могла сказать нет или хотя бы выйти и обнять его перед выходом. Я не говорила об этом никому. Даже Валерию.

Мы приходили на кладбище каждое воскресенье — стояли, молчали, уходили. Слов давно не было.

В то воскресенье было холодно. Я поставила цветы, Валерий поправил фотографию — Миша улыбался с неё так же как улыбался всегда, чуть прищурившись, будто знал какую-то шутку которую ещё не рассказал.

Девочка появилась тихо — мы не слышали шагов.

Лет десяти, в простой куртке, с аккуратно заплетёнными косами. Стояла по другую сторону надгробия и смотрела на фотографию — спокойно, как смотрят на знакомое лицо.

Я заметила её первой.

— Ты кого-то ищешь? — спросила я осторожно.

Девочка подняла взгляд.

— Вы его мама?

— Да.

— Он говорил про вас, — сказала она просто. — Говорил что вы всегда кладёте ему записки в карман куртки когда он уходит в школу. Чтобы он нашёл в обед.

Я побледнела.

Это знала только я. И Миша. Никто больше — это было только наше с ним, маленькое и тайное.

— Откуда ты это знаешь? — прошептала я.

— Он рассказал.

— Когда?

Девочка посмотрела на меня спокойно.

— Сегодня ночью. Он мне приснился.

Валерий замер рядом.

Я не могла пошевелиться.

— Ты не знала его при жизни? — тихо спросил Валерий.

— Нет, — сказала девочка. — Просто приснился незнакомый мальчик. Сказал что его мама приходит сюда каждое воскресенье с белыми цветами.

Я смотрела на неё и не могла говорить.

— Он просил кое-что передать, — сказала девочка. — Вам обоим.

ПРОДОЛЖЕНИЕ:

— Что передать? — спросил Валерий едва слышно.

Девочка помолчала секунду. Потом сказала слово — одно слово, то самое домашнее прозвище которым я называла Мишу только дома, только когда мы были вдвоём. Которое не знал никто кроме нас двоих.

Я закрыла лицо руками.

— Ещё он сказал, — продолжила девочка серьёзно, по-детски прямо, — что мама не виновата. Что она всё время думает что виновата — но это неправда. Он просил передать обязательно.

Я подняла голову и посмотрела на неё.

Откуда она могла это знать. Я не говорила об этом никому. Это жило во мне тихо и никуда не уходило — каждый день, каждую ночь.

— Ещё он сказал что ему не нравится когда вы приходите с таким лицом, — добавила девочка. — Хочет чтобы вы рассказывали ему что-нибудь смешное.

Валерий опустился рядом со мной на скамейку и взял меня за руку.

— Как ты нашла нас? — спросила я тихо.

— Он сказал — старое кладбище, вход с липовой аллеи, белые цветы. Я живу недалеко. Подумала что приснится ерунда — но всё совпало.

Она постояла ещё немного. Смотрела на фотографию. Потом на нас.

— Он ещё улыбался когда уходил, — сказала она напоследок. — В конце сна. Такая улыбка — как будто знает шутку которую ещё не рассказал.

Она повернулась и пошла по дорожке — маленькая фигурка в простой куртке, с аккуратными косами.

Я смотрела ей вслед и думала о том что она описала его улыбку точно так же как я сама описала бы её. Чуть прищурившись. Будто знает шутку.

Мы никогда больше её не видели.

Не искали объяснений — по крайней мере вслух. Валерий потом говорил что наверное есть рациональное объяснение. Я кивала.

Но то тёмное что жило во мне с того вечера — ушло. Просто ушло. После того воскресенья.

На следующей неделе мы пришли на кладбище — и я рассказала Мише смешную историю которая случилась со мной в магазине. Просто так. Вслух. Как будто он слышит.

Валерий слушал и улыбался.

Может он и правда слышал.