Восемь месяцев.
Столько времени потребовалось маленькой девочке, чтобы медленно угаснуть… прямо на глазах у всех.
Но никто не понимал почему.
Девочку звали Камила Торрес. Ей едва исполнилось четыре года. И её маленькое тело уже было измождено… словно она прожила целую жизнь в боли.
Её кожа уже не была нежной, белой, как у ребёнка… она была серой, почти прозрачной. Её глаза, когда-то полные света, теперь казались потерянными, впалыми. А её волосы… те золотистые волосы, которые обожал её отец… каждое утро оставались на подушке.
А ещё была рвота.
Тяжёлая. Болезненная. Бесконечная.
Каждую ночь Камила цеплялась за шею отца, дрожа, плача… словно что-то внутри неё сжигало её заживо.
Её отец, Эстебан Торрес, был не обычным человеком.
Он был одним из самых влиятельных бизнесменов Мексики. Владелец технологической компании, оцениваемой в миллиарды песо. О нём писали в журналах, показывали по телевидению, он был повсюду.
Политики искали его.
Конкуренты боялись его.
Но ни все его деньги… ни вся его власть… не могли спасти его дочь.
Он приглашал врачей из Монтеррея, Гвадалахары, даже из-за границы. Он платил за лечение по заоблачным ценам. Он переоборудовал часть своего особняка в Лас-Ломасе в частную больницу.
И всё же…
Ничего.
Никто не знал, что не так с девочкой.
«Мы ничего не нашли, мистер Торрес…»
Всегда один и тот же ответ.
Всегда одно и то же безнадёжное выражение лица.
Каждый вечер Эстебан сидел у кровати Камилы, держа её за руку.
«Прости меня, дитя моё…» — шептал он. Я не знаю, как тебе помочь…
И тут она, полусонная, пробормотала что-то, что разбило ему сердце:
«Мама…»
Но её матери не стало.
Она умерла при рождении.
И с тех пор Эстебан воспитывал дочь один… пока не появилась Валерия Монтес.
Красивая. Элегантная. Умная.
Женщина, которая казалась идеальной.
Она работала в фармацевтической промышленности. Она разбиралась в медицине. И постепенно… она взяла под контроль всё, что касалось здоровья девочки.
«Оставьте это мне», — говорила она с нежной улыбкой. «Я знаю, что делаю».
До свадьбы оставался месяц.
Огромное событие в Валье-де-Гуадалупе. Важные гости. Всё идеально.
Или, по крайней мере… так казалось.
Потому что внутри этого дома…
Что-то было не так.
Медсёстры уволились без объяснения причин.
Служанки не продержались и нескольких недель.
А потом приехала Роза Мартинес.
Простая женщина. С мозолистыми руками. Крест на шее и скрытая печаль в глазах.
Она потеряла сына много лет назад.
И когда она услышала, что маленькая девочка больна… что-то в её сердце подсказало ей, что она должна поехать.
В первый день, когда она увидела Камилу…
Её сердце разбилось.
Комната была прекрасна… словно из дома принцессы.
Но маленькая девочка в постели…
Она выглядела как призрак.
«Привет, дитя моё…» — сказала Роза, медленно приближаясь.
Камила с трудом открыла глаза.
«Ты ангел?»…
Роза сглотнула.
«Нет, милая… но я останусь с тобой».
И тут маленькая девочка взяла её за руку.
Ледяную.
Слабую.
«Так больно…» — прошептала она. «Вот…»
Она указала на свой живот.
Роза нежно обняла её, словно она была сделана из стекла.
И впервые за долгое время…
Камила слегка улыбнулась.
Но всё изменилось в ту же ночь.
Когда Валерия вошла в комнату.
Её аромат наполнил воздух. Её взгляд… холодный.
«Пора принимать витамины», — сказала она с улыбкой, которая не коснулась её глаз.
Камила замерла.
Её маленькое тело начало дрожать.
Роза заметила это.
Она почувствовала это.
Этот страх… был ненормальным.
Когда Валерия ушла, девушка нежно потянула Розу за руку.
Она посмотрела в сторону двери… словно кто-то мог её услышать.
А затем, леденящим душу шёпотом, она сказала:
«Мне не нравится…»
«Что, моя любовь?» «Витамины…»
Роза нахмурилась.
«Почему?»
Камила несколько секунд раздумывала.
Её глаза наполнились слезами.
И она едва, почти беззвучно…
призналась:
«Потому что… они жгут мне желудок… каждую ночь…»
Роза почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Она посмотрела на тумбочку.
Бутылки без этикеток.
Странные жидкости.
Никто к ним не прикасался… только Валерия.
Что-то внутри неё… кричало.
Что-то тёмное.
Что-то опасное.
Той ночью Роза не могла уснуть.
И впервые…
она боялась правды.
Потому что глубоко в её сердце…
она начала подозревать то, о чём даже не смела думать.
Но то, что ей предстояло обнаружить…
поставит под угрозу не только её работу.
Но и её жизнь.
И маленькой Камилы.
Потому что иногда… настоящая опасность исходит не от болезни…
а от человека, который утверждает, что хочет тебя вылечить...

Роза не спала до рассвета.

Она лежала на узкой кровати в каморке для прислуги, уставившись в потолок, и слышала, как где-то в глубине особняка тикают старинные часы. Каждый удар маятника отдавался в её голове одним и тем же словом: жгут, жгут, жгут.

Она думала о своём сыне. О маленьком Мигеле, которого забрала лихорадка, когда ему было шесть. О том, как она сидела у его кровати и молила Бога дать ей знак — любой знак, — что она может его спасти. Знака не было. Мигель ушёл тихо, на рассвете, держа её за палец.

И вот теперь другой ребёнок держал её за руку. Другой ребёнок угасал. И на этот раз — Роза чувствовала это каждой клеткой своего измученного тела — знак был. Знак стоял на тумбочке в комнате Камилы: бутылки без этикеток.

На рассвете, когда весь дом ещё спал, Роза поднялась.

Она прошла по коридору босиком, чтобы не издать ни звука. Мрамор пола был ледяным. В доме Торресов всё было ледяным — мебель, стены, воздух, — всё, кроме комнаты Камилы, где работали три обогревателя, потому что маленькое тело девочки уже не могло согреться само.

Роза тихо приоткрыла дверь.

Камила спала, свернувшись калачиком, прижав к животу плюшевого кролика с оторванным ухом. Её дыхание было неровным — то замирало, то учащалось, словно даже во сне боль не отпускала её.

Роза подошла к тумбочке.

Три бутылки. Тёмное стекло. Ни одной этикетки. Рядом — мерный стаканчик и маленькая ложка из розового пластика с нарисованной бабочкой. Детская ложка. Для детских витаминов.

Роза взяла одну бутылку и поднесла к окну, где сквозь тяжёлые шторы пробивалась полоска рассвета. Жидкость внутри была бесцветной, почти как вода, но чуть гуще. Она открыла крышку и осторожно понюхала.

Ничего.

Ни запаха, ни цвета.

Но что-то заставило её руки задрожать. Инстинкт. Тот самый инстинкт, который она не послушала, когда Мигель заболел, — инстинкт матери, которая знает: что-то не так.

Она достала из кармана фартука маленький пакет — такой, в каком носила соль для полоскания горла — и перелила в него несколько капель из каждой бутылки. Потом аккуратно вернула всё на место.

Её сердце колотилось так громко, что она боялась — Камила проснётся.

Но девочка не проснулась.

Она лишь пробормотала во сне: «Мама…»

И Роза, сжав пакетик в кулаке, вышла из комнаты.

В тот день она попросила два часа отгула, чтобы «сходить в аптеку за лекарством для спины». Экономка, сухая женщина по имени Консуэло, посмотрела на неё с подозрением, но кивнула.

Роза поехала не в аптеку.

Она поехала к единственному человеку, которому могла доверять, — к доктору Артуро Сальгадо, старому врачу из Койоакана, который когда-то лечил Мигеля. Он давно вышел на пенсию, но у него была маленькая лаборатория при доме, где он делал анализы для соседей, которые не могли позволить себе частные клиники.

Когда он открыл дверь, то не сразу узнал Розу. Она постарела. Горе и годы тяжёлой работы изменили её лицо.

«Розита?..»

«Доктор Артуро… мне нужна ваша помощь.»

Она протянула ему пакетик.

«Мне нужно знать, что это.»

Старый врач посмотрел на неё поверх очков.

«Что случилось?»

«Пока не могу сказать. Просто… проверьте. Прошу вас. Это срочно. Это вопрос жизни и смерти.»

Он не стал спрашивать больше. Он знал Розу. Он знал, что эта женщина никогда не преувеличивает. Он знал, что она потеряла ребёнка и что после этого что-то в ней изменилось навсегда — она стала человеком, который чувствует чужую боль так, будто она его собственная.

«Приходи завтра вечером,» — сказал он.

Следующие тридцать часов были самыми длинными в жизни Розы.

Она ухаживала за Камилой как обычно — кормила её бульоном, который девочка почти не могла проглотить, меняла простыни, читала ей сказки. Камила слушала с закрытыми глазами, иногда слабо сжимая руку Розы, когда в истории происходило что-то хорошее.

«Роза…»

«Да, моя любовь?»

«А у сказок всегда хороший конец?»

Роза замолчала.

«У настоящих сказок — да,» — сказала она наконец. «Потому что в настоящих сказках всегда находится кто-то храбрый.»

«А ты храбрая?»

Роза посмотрела в эти впалые, потухшие глаза, которые когда-то были полны света, и почувствовала, как слёзы обжигают её веки.

«Ради тебя — буду.»

Тем вечером Валерия пришла с витаминами, как обычно.

Роза стояла в углу комнаты, складывая полотенца. Она видела, как Валерия наливает жидкость в мерный стаканчик. Как подносит его к губам Камилы. Как девочка морщится, зажмуривается, и крупные слёзы текут по её серым щекам.

«Пей, солнышко,» — говорила Валерия мягким голосом. «Это поможет тебе стать сильной.»

Камила выпила.

И через пятнадцать минут её тело скрутило.

Рвота была такой сильной, что девочка не могла дышать. Роза бросилась к ней, подхватила, прижала к себе, чувствуя, как крошечное тело сотрясается в конвульсиях.

Валерия стояла в дверях, наблюдая.

Её лицо было спокойным.

Не встревоженным. Не испуганным.

Спокойным.

Это было последнее, что нужно было Розе, чтобы убедиться.

На следующий вечер она пришла к доктору Сальгадо.

Он ждал её у двери. Его лицо было белым, как бумага.

«Садись, Розита.»

Она села.

«Скажи мне.»

Он снял очки. Протёр их. Надел обратно. Его руки дрожали.

«В образцах, которые ты мне принесла… во всех трёх… содержится таллий.»

Роза не знала этого слова.

«Что это?»

«Яд. Тяжёлый металл. Его называют "ядом отравителей", потому что он не имеет ни вкуса, ни запаха, ни цвета. Его практически невозможно обнаружить без специального анализа. Симптомы отравления… боли в животе, рвота, выпадение волос, поражение нервной системы…»

Он остановился.

Потому что Роза плакала.

Беззвучно. Так, как плачут люди, которые слишком долго держали всё внутри.

«Кто-то травит этого ребёнка, Розита,» — тихо сказал доктор. «Медленно. Методично. Кто-то, кто разбирается в фармакологии. Если это продолжится… девочке осталось несколько недель.»

Несколько недель.

Роза закрыла лицо руками.

Она видела Мигеля. Видела его последний рассвет. Видела, как свет уходит из его глаз. И она поклялась тогда — никогда больше. Никогда больше она не будет стоять и смотреть, как умирает ребёнок.

«Мне нужна бумага,» — сказала она, вытирая слёзы. «Официальный документ. С результатами анализа. С вашей подписью.»

Доктор Сальгадо покачал головой.

«Розита… ты понимаешь, во что ввязываешься? Если за этим стоит кто-то из дома Торресов… это люди с деньгами. С властью. С связями. Они раздавят тебя, как муху.»

«Я знаю.»

«Тебя могут убить.»

«Я знаю.»

Он долго смотрел на неё.

А потом молча пошёл к столу и начал писать.

Теперь Роза знала правду. И правда была чудовищной.

Но знать было мало. Нужно было действовать — быстро, точно и так, чтобы Валерия ничего не заподозрила. Потому что если она узнает…

Роза не хотела думать, что будет, если она узнает.

Первое, что она сделала, — перестала давать Камиле «витамины». Каждый вечер, когда Валерия уходила, Роза забирала стаканчик и выливала содержимое в горшок с орхидеей, стоявший на подоконнике. Через три дня орхидея начала чернеть.

Через неделю она погибла.

Но Камила…

Камила начала оживать.

Сначала это было почти незаметно. Чуть больше сил, чтобы поднять голову. Чуть больше цвета в щеках. Один день без рвоты. Потом два. Потом три.

На четвёртый день Камила попросила есть.

Не бульон. Настоящую еду.

«Роза… можно мне кесадилью?..»

Роза рассмеялась сквозь слёзы и побежала на кухню. Она приготовила кесадилью с сыром, как делала когда-то для Мигеля, и принесла её на тарелке, украшенной цветком из помидора.

Камила съела половину.

Это было больше, чем она съедала за последние три месяца.

Но Валерия тоже заметила перемены.

На десятый день она вошла в комнату и застала Камилу сидящей в постели, рисующей что-то цветными карандашами. Девочка подняла голову и — впервые за долгое время — не задрожала.

Валерия улыбнулась. Но её глаза…

Её глаза стали узкими, как щели.

«Какое чудесное улучшение,» — сказала она, поворачиваясь к Розе. «Вы, наверное, прекрасно за ней ухаживаете.»

«Стараюсь, сеньора.»

«И витамины даёте вовремя?»

«Конечно, сеньора. Каждый вечер, как вы сказали.»

Валерия смотрела на неё.

Долго.

Не мигая.

А потом повернулась к тумбочке и взяла одну из бутылок. Поднесла к свету. Посмотрела на уровень жидкости.

Жидкости было столько же, сколько десять дней назад.

Роза почувствовала, как пол уходит из-под ног.

Она забыла. Она выливала «витамины» из стаканчика, но забыла, что уровень в бутылках должен уменьшаться.

Валерия поставила бутылку на место.

«Странно,» — сказала она тихо. «Мне казалось, что здесь было меньше.»

«Может быть, вы ошибаетесь, сеньора,» — ответила Роза, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё кричало.

Валерия посмотрела на неё ещё раз. Потом на Камилу. Потом снова на Розу.

«Может быть,» — сказала она и вышла.

В ту ночь Роза не просто не спала — она собрала вещи. Она знала, что время кончилось.

На следующее утро она попросила аудиенцию у Эстебана Торреса.

Это было почти невозможно. Магнат жил в другом крыле особняка, за тремя дверями, через кабинет, охраняемый двумя помощниками. Прислуга не имела права обращаться к нему напрямую. Все вопросы решались через Консуэло. А Консуэло подчинялась Валерии.

Но Роза знала одно: каждое утро, ровно в шесть тридцать, Эстебан выходил на террасу пить кофе. Один. Без телохранителей. Без помощников. Пять минут абсолютного одиночества — единственное, что он позволял себе в этом доме, полном людей.

Она ждала его у двери на террасу.

Когда он увидел её, то нахмурился.

«Вы из новых?..»

«Меня зовут Роза Мартинес, сеньор. Я ухаживаю за вашей дочерью. И мне нужно сказать вам кое-что, что изменит всё.»

Что-то в её голосе заставило его остановиться. Может быть, отчаяние. Может быть, та самая тяжёлая, неподдельная серьёзность, которую невозможно изобразить.

«Говорите.»

Роза достала из кармана фартука сложенный лист бумаги — заключение доктора Сальгадо — и протянула его.

Эстебан читал.

Его лицо менялось.

Сначала непонимание. Потом — ужас. А потом…

Потом что-то, чего Роза никогда раньше не видела в глазах могущественного человека.

Рухнувший мир.

«Это… это невозможно…» — прошептал он. Бумага дрожала в его руках.

«Сеньор Торрес. Я две недели не даю вашей дочери те витамины. Две недели. Ей стало лучше. Она ест. Она рисует. Она улыбается. Спросите себя — почему.»

Эстебан поднял глаза.

В них стояли слёзы.

«Валерия…»

Он не закончил фразу. Он не мог.

Он отвернулся к перилам террасы и схватился за них так, что побелели костяшки пальцев. Его плечи тряслись. Этот человек, которого боялись сенаторы и генеральные директора, плакал беззвучно, глядя на утренний город, раскинувшийся внизу.

«Зачем?..» — выдавил он наконец. «Зачем ей это?.. Я дал ей всё… Я любил её…»

Роза молчала. Она не знала зачем. Она знала только — что.

Но потом она сказала то, что должна была сказать:

«Сеньор Торрес. Ваша дочь жива. Она ещё жива. Но если мы не будем действовать сейчас — сегодня — она может не быть жива завтра. Потому что Валерия знает, что я знаю.»

Следующие шесть часов были похожи на операцию спецслужб.

Эстебан не обратился в полицию — он не доверял полиции. Он позвонил одному человеку: Рикардо Фуэнтесу, бывшему федеральному следователю, который теперь руководил частным детективным агентством. Они знали друг друга двадцать лет.

К полудню Рикардо был в особняке с двумя людьми и набором для забора образцов.

Они взяли пробы из бутылок. Из стаканчиков. Из воды в комнате Камилы. Из еды, которую Валерия иногда приносила девочке сама, «чтобы побаловать».

Всё это увезли в независимую лабораторию.

Одновременно Эстебан вызвал двух врачей-токсикологов из госпиталя «Анхелес». Они осмотрели Камилу, взяли кровь и мочу.

«Классическая картина хронической интоксикации таллием,» — сказал один из них, не скрывая потрясения. «Уровень в крови запредельный. Эта девочка получала яд регулярно на протяжении многих месяцев. Ещё немного — и были бы затронуты мозг и сердце. Необратимо.»

Эстебан слушал, и что-то в нём умирало и рождалось одновременно.

Умирал человек, который любил Валерию.

Рождался отец, который готов был разрушить всё, чтобы защитить своего ребёнка.

Валерию взяли тем же вечером.

Она собиралась на ужин. Стояла перед зеркалом в спальне, наносила помаду — алую, безупречную. Когда дверь открылась и вошли люди Рикардо в сопровождении двух агентов прокуратуры, она даже не вздрогнула.

Она медленно закрыла помаду.

Посмотрела на Эстебана, стоявшего в дверном проёме.

И улыбнулась.

Этой улыбкой — пустой, стеклянной, лишённой всего человеческого — она подтвердила всё.

«Я знала, что это служанка,» — сказала она спокойно. «Нужно было избавиться от неё раньше.»

Эстебан стоял молча. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони до крови.

«Зачем?» — спросил он. Одно слово. Всё, что он мог произнести.

Валерия наклонила голову, как учёный, рассматривающий подопытное животное.

«Ты правда не понимаешь?» — прошептала она. «Наследство, Эстебан. Империя. Ты оставил всё ей. Всё — четырёхлетнему ребёнку. А мне — ничего. Я была бы женой… но никогда — хозяйкой. Пока жива она.»

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина.

А потом Эстебан сделал то, чего никто не ожидал. Он не закричал. Не ударил. Не бросился на неё.

Он достал из кармана телефон и показал ей фотографию.

На ней Камила — сегодняшняя, дневная фотография — сидела в постели и улыбалась. В руках она держала рисунок. На рисунке — женщина в фартуке с крестиком на шее, а рядом — маленькая девочка с золотыми волосами. И надпись кривыми детскими буквами: «МОЯ РОЗA».

«Она жива,» — сказал Эстебан. «И ты никогда — слышишь? — никогда больше не приблизишься к ней.»

Валерию увели.

Она не сопротивлялась. Не кричала. Не плакала. Она шла по коридору особняка на каблуках, с идеально прямой спиной, как на подиуме, — и это было страшнее любого крика.

Суд состоялся через пять месяцев.

Это было дело, от которого содрогнулась вся Мексика. Газеты не выходили без заголовков о «Деле ангела из Лас-Ломас». Телеканалы вели прямые трансляции. Люди выходили к зданию суда с плакатами, на которых было лицо Камилы.

Валерию Монтес приговорили к сорока семи годам заключения за покушение на убийство несовершеннолетней с использованием отравляющих веществ.

Во время оглашения приговора она сидела неподвижно и смотрела прямо перед собой.

Она так и не попросила прощения.

А Камила?

Камила выздоравливала медленно. Как цветок, который слишком долго был без воды.

Первые недели после ареста Валерии были тяжёлыми. Токсикологи провели курс хелатирующей терапии — препараты, которые выводят тяжёлые металлы из организма. Процедуры были болезненными. Камила плакала. Но она больше не дрожала от страха. Это была другая боль — боль исцеления, а не разрушения.

Роза была рядом каждую минуту.

Она держала Камилу за руку, когда ставили капельницы. Она пела ей песни, которые когда-то пела Мигелю. Она рассказывала ей сказки — не из книжек, а из своей жизни: о деревне, где она родилась, о реке, в которой ловила рыбу, о матери, которая делала лучшие тамалес в штате Оахака.

«Роза…» — сказала однажды Камила, уже через три месяца, когда её волосы начали отрастать — тонкие, светлые, как пух одуванчика.

«Да, моя любовь?»

«Помнишь, я спросила тебя — ты ангел?»

«Помню.»

«Ты сказала — нет.»

«Так и есть.»

Камила покачала головой.

«Ты неправильно ответила.»

Роза прижала девочку к себе. И плакала. Долго, тихо, обняв это хрупкое тело, в котором наконец — наконец — снова билась жизнь.

Эстебан Торрес изменился.

Он сократил свой рабочий день. Потом ещё раз. И ещё. Он передал управление компанией совету директоров и стал проводить большую часть времени дома — с Камилой. Он читал ей книжки. Возил на своих плечах по саду. Учил считать звёзды с террасы.

Однажды вечером, укладывая дочь спать, он наклонился к ней и прошептал:

«Прости меня, моя маленькая…»

«За что, папа?»

За то, что я не видел. За то, что был ослеплён. За то, что та, которой я доверил тебя, была чудовищем, а та, которую я едва замечал, оказалась ангелом.

Он не сказал этого вслух. Но Камила, как все дети, которые рано узнали боль, понимала больше, чем слова.

Она просто обняла его за шею и сказала:

«Всё хорошо, папа. Роза здесь.»

Роза осталась в доме Торресов.

Но не как служанка.

Эстебан предложил ей стать официальной попечительницей Камилы. Она сопротивлялась — ей было неловко, непривычно, страшно. Она была простой женщиной, с начальным образованием и мозолистыми руками.

«Сеньор Торрес, я не гожусь для этого…»

«Роза,» — сказал он, и впервые назвал её по имени. «Вы спасли мою дочь. Врачи не смогли. Деньги не смогли. Я не смог. А вы — смогли. Потому что вы единственная в этом доме, кто посмотрел на неё не как на наследницу, не как на пациентку, не как на обузу. Вы посмотрели на неё как на ребёнка. Как мать.»

Роза долго молчала.

А потом тихо, почти шёпотом, сказала:

«Мой Мигель… он послал меня к ней. Я знаю. Я это чувствую.»

Прошёл год.

Камиле исполнилось пять.

Праздник устроили в саду особняка — не пышный, не для газет, не для камер. Маленький стол. Торт с бабочками. Три воздушных шара. Папа. Роза. Доктор Сальгадо, которого Камила звала «дедушка Артуро». И несколько детей из соседнего дома, с которыми она только начала дружить.

Камила задувала свечи.

Её щёки были розовыми. Её волосы — снова золотыми, чуть ниже плеч. Её глаза — снова полными того света, который когда-то из них исчез.

Роза стояла в стороне, у лимонного дерева, и смотрела.

Она думала о Мигеле. О том, как он любил воздушные шары. Как однажды отпустил красный шар в небо и плакал, а потом сказал: «Мама, он полетел к Богу».

Камила подбежала к ней, схватила за руку и потащила к столу.

«Роза! Иди! Ты должна загадать желание тоже!»

«Это твой день рождения, моя любовь, не мой.»

«Ну и что? У меня два желания. Одно — моё. А второе — для тебя.»

Роза улыбнулась.

«И какое же?»

Камила посмотрела на неё — серьёзно, по-взрослому, так, как иногда смотрят дети, пережившие то, чего не должен переживать ни один ребёнок.

«Чтобы ты больше никогда не была грустной.»

Роза опустилась на колени перед ней. Взяла её маленькие руки — тёплые, живые, сильные — в свои, мозолистые и огрубевшие.

И прошептала:

«Оно уже сбылось.»

Ветер качнул воздушные шары. Один — красный — оторвался от нитки и медленно поплыл вверх, в синее мексиканское небо.

Камила засмеялась, запрокинув голову.

Роза подняла глаза.

И где-то там, высоко-высоко, где шар становился маленькой красной точкой среди облаков, она увидела — или ей показалось, что увидела — как мальчик с тёмными волосами ловит его и улыбается.

«Спасибо, мама.»

Роза прижала Камилу к себе.

И больше не отпускала.