— Эту студию сдавать буду. Деньги мне пригодятся.
А жить останусь здесь. Тут ремонт получше, да и готовит кто-то.
— Нет, Никита. Ты там будешь жить. Документы уже оформлены на тебя, но платить ипотеку буду я. Это мое условие.
— Ты мне не мать. Ты просто женщина, которая зачем-то живет в этой квартире и вечно лезет не в свое дело.
Валентина замерла у кухонного стола.
— Никит, я просто спросила, почему ты не пришел ночевать. Тебе двадцать лет, я волнуюсь. Это нормально для матери.
— Нормально? — сын сделал шаг вперед, и Валентина непроизвольно отступила назад. — Нормально — это когда человек имеет право на личное пространство.
А ты как ищейка. Постоянно принюхиваешься, заглядываешь в глаза...
Тошнит уже.
— Я не ищейка...
— Да ладно! «Никита, ты поел?», «Никита, переоденься!», «Никита, лучше бы ты книги читал, чем гадость всякую слушать».
Слушай, мама, сейчас другое время. Твой Пушкин не научит, как бабки делать.
— При чем здесь Александр Сергеевич? — Валентина попыталась вздохнуть. — Ты просто все время мне хамишь.
Разве это правильно? Твой отец тоже всегда считал, что сила — это право на грубость.
— О, началось! — Никита поморщился. — Снова батя виноват!
Да он единственный нормальный мужик был в твоей жизни, только ты его своими поучениями и «правильным» бытом загрызла.
Он сбежал от тебя, и я сбегу.
— Никита, пожалуйста, тише. Полина еще спит...
— Полина, Полина... Вечно ты этой мелкой прикрываешься.
Да она уже в семь лет понимает, что ты из нас рабов хочешь сделать. Чистеньких, послушных рабов с книжкой в руках.
Никита резко развернулся, схватил со стола яблоко и, не помыв его, с хрустом вонзил зубы в мякоть.
Он прошел в свою комнату, и нарочно включил музыку на полную громкость.
***
Весь день прошел как в тумане. Валентина работала в агентстве недвижимости, и сегодня ей нужно было закрыть сложную сделку. А мысли, как назло, крутились вокруг сына.
— Валь, ты бледная какая-то, — участливо спросила Марина, коллега и подруга по совместительству. — Опять со своим воевала?
— Он копия отца, Марин. Один в один. Те же интонации, тот же взгляд исподлобья.
Я иногда смотрю на него и боюсь. Понимаешь? Собственного сына боюсь.
— Да брось ты, — Марина махнула рукой. — Возраст такой. Перебесится.
— Марин, это не возраст, это уже характер. Он ведь нигде не задерживается, с одной работы вылетел, со второй...
«Начальник плохой, коллектив — от...стой». А дома только требования. Дай денег на кроссовки, дай на клуб, дай просто так.
— А ты не давай.
— Не могу. Он тогда начинает... — Валентина замолчала, подбирая слова. — Он начинает давить морально.
Ходит по квартире, задевает плечом, смотрит так, будто я пустое место. А Полинка все это видит.
Она его обожает, он для нее авторитет, понимаешь?
А он ей в уши заливает, что мать — это пережиток прошлого.
— Ты поэтому за ту студию так ухватилась?
— Да. Хочу его отселить. Пусть живет сам. Пусть пробует, каково это — хлеб покупать на свои.
Я ведь не вечная. Я чувствую, как из меня жизнь уходит по капле. Каждое его «ты мне не мать» — это как нож в спину.
Марина молча кивнула. Надо же, как подруге не повезло.
***
Вечером Валентина вернулась поздно. В квартире было тихо, если не считать бормотания телевизора в комнате сына.
Полина уже спала, обняв старого плюшевого медведя.
Валентина заглянула к ней, поправила одеяло и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы — ради этой маленькой девочки она должна быть сильной.
Она переоделась, прошла на кухню, чтобы выпить воды, и наткнулась на сына — тот рылся в холодильнике.
— О, явилась, — бросил он, не оборачиваясь. — Там в морозилке пельмени кончились. Сгоняй, купи нормальных. Подороже!
— Никита, я только что с работы. Я очень устала.
— Все работают, — сын выудил из недр холодильника кусок сыра и откусил от него приличный шматок. — Могла бы у бати отсудить больше, когда разводились, но ты же гордая, тебе ж ничего не надо. Вот теперь и паши!
— Я пашу, чтобы у тебя была крыша над головой, — Валентина прислонилась к дверному косяку. — Но я хочу, чтобы ты знал. Квартира почти готова, через месяц ты сможешь переехать.
Никита замер.
— Чего? Какая квартира?
— Студия. Я взяла ипотеку на себя, на первый взнос копила три года. Это будет твое жилье.
— Ты меня выставляешь? Решила избавиться от неудобного сыночка?
— Я даю тебе шанс стать мужчиной, Никит...
— Шанс? — сын внезапно рассмеялся. — Да ты просто хочешь совесть очистить! Купила мне конуру на выселках и думаешь, я тебе в ноги поклонюсь?
Ты обязана меня содержать, пока я на ноги не встану!
— Тебе двадцать лет. По закону я тебе ничего не обязана.
— По закону? — Никита сжал кулаки и шагнул к ней. — А по совести? Ты меня таким воспитала.
Ты мне это «доброе и вечное» в глот.ку запихивала, пока меня тошнить не начало.
Ты мне жизнь испортила! Ты мне мешаешь быть собой!
— Быть собой — это значит быть грубияном и тунея..дцем?
— Это значит жить так, как я хочу! — рявкнул он. — Не нравится? Твои проблемы.
Или купи мне нормальную квартиру в центре, а не этот сарай в пригороде.
— Больше я ничего не куплю. Это мой предел.
— Значит, так... — Никита прищурился. — Я никуда не поеду. Мне и тут неплохо.
А если будешь вякать — я Полинке расскажу, почему на самом деле батя ушел. О том, какая ты на самом деле святоша.
— Не смей, — прошептала Валентина. — Ты не посмеешь.
— Посмотрим. А теперь за пельменями мотай. Хватит лясы точить!
Он вышел, задев ее плечом так сильно, что она едва не упала.
***
Дни потянулись один за другим. Валентина ловила себя на том, что задерживается на работе до последнего.
Она гуляла по торговым центрам, сидела на лавочках в парках, лишь бы не возвращаться туда, где ее ждал сын.
Она видела, как меняется Полина — девочка стала замкнутой, часто плакала без причины.
— Мам, а Никита сказал, что ты скоро нас бросишь, — прошептала дочка однажды вечером, когда они вместе читали книжку.
— Что? Почему он так сказал?
— Он говорит, что ты купила себе другую квартиру и уедешь туда одна, а нас оставишь.
Валентина вздрогнула.
— Полинка, солнышко, это неправда. Я никогда вас не брошу.
Переедет твой брат, потому что Никита стал взрослым, и ему нужно свое место.
— Он не хочет уезжать, — девочка прижалась к матери. — Он сказал, что если ты его будешь выгонять, он разорвет твои любимые книги. Все-все.
Валентина закрыла глаза. Чем она такое отношение заслужила?
В субботу Валентина пришла домой и увидела, что ее стеллаж с книгами, который она собирала годами, разобран.
Редкие издания в тканевых переплетах валялись на полу, некоторые были раскрыты и брошены как попало.
Никита сидел в кресле, закинув ноги на журнальный столик, и листал альбом с репродукциями импрессионистов.
— Что ты делаешь? — голос Валентины дрожал.
— Да вот, решил порядок навести. Пыли тут у тебя... дышать нечем.
И вообще, на фига тебе столько макулатуры? Сдай в скупку, хоть копейку заработаешь. А то на пельмени вечно не хватает.
— Убери это все. Сейчас же.
— А то что? — он лениво повернул голову. — Опять ипотекой пугать будешь?
Знаешь, мамуля, я тут подумал. Твоя эта студия... Я ее сдавать буду. Деньги мне пригодятся.
А жить останусь здесь. Тут ремонт получше, да и готовит кто-то.
— Нет, Никита. Ты там будешь жить. Документы уже оформлены на тебя, но платить ипотеку буду я. Это мое условие.
Ты переезжаешь — я плачу. Ты остаешься — я перестаю платить, и банк забирает квартиру. Выбирай.
А отсюда ты съедешь в любом случае. Через суд, если понадобится.
Никита медленно встал. Альбом упал на пол, корешок жалобно хрустнул.
— Ты думаешь, ты самая умная? Решила меня на поводок взять?
— Я просто защищаю свою жизнь и жизнь твоей сестры.
— Защищаешь? От кого? От родного сына и брата?
Да ты вообще понимаешь, как это звучит? Ты как себя ведешь с ребенком своим, а?
Ты себе что позволяешь? Мать должна любить безусловно...
— Я любила тебя больше жизни! — выкрикнула Валентина, и слезы наконец брызнули из глаз. — Я не спала ночами, когда ты болел!
Я работала на трех работах, чтобы у тебя был лучший компьютер, чтобы ты не чувствовал себя хуже других!
Я старалась привить тебе хоть каплю человечности!
Никита подошел вплотную к матери, размахнулся и ударил кулаком по стене рядом с ее головой.
— Еще раз заикнешься про переезд — я тут все разнесу. Поняла?
Валентина в этот момент поняла: того маленького мальчика с золотистыми вихрами, который когда-то приносил ей одуванчики, больше нет.
***
Сдача дома задерживалась, но Валентина не сидела сложа руки — она искала помощи у юристов.
Понимала, что сына придется в буквальном смысле выгонять из дома.
— Валентина Николаевна, — говорил юрист. — Ситуация сложная. Но! Раз у вас есть другое жилье, оформленное на него, мы можем инициировать процесс признания его утратившим право пользования этой площадью.
Но учтите, это будет скан..дал.
Дома же Никита окончательно перестал скрывать свое хамство — он мог войти в ее комнату без стука, вытащить деньги из сумки, оставить гору грязной посуды с окурками прямо на столе.
— Что, адвокатишку наняла? — усмехнулся он как-то вечером. — Видел тебя с каким-то сморчком в кафе. Думаешь, поможет?
— Я не буду с тобой это обсуждать.
— А зря. Я вот думаю, может, мне Полинку с собой забрать, когда я все-таки решу съехать?
Она меня слушает. Научу ее жизни. Будет нормальной девчонкой, жить по понятиям станет.
Видимо, слова сына и стали последней каплей. Валентина потеряла контроль.
— Полина останется со мной. А ты уйдешь. Сегодня!
— Ого! Какие мы смелые! И кто меня выставит? Ты?
— Полиция, Никита. Документы на студию получены. Ключи у меня. Твои вещи уже собраны.
Сын ухмыльнулся.
— Ты правда вызвала полицию?
— Правда. Они будут здесь через десять минут.
Никита подскочил к матери и замахнулся на нее.
Но удар не состоялся. Маленькая фигурка в пижаме с единорогами встала между ними.
Полина. Босая, с растрёпанными волосами, с плюшевым медведем в одной руке. Она не плакала. Она смотрела на брата снизу вверх — так, как смотрят дети, когда мир вокруг них рушится и они не понимают почему, но точно знают, что происходящее — неправильно.
— Никита, не надо, — сказала она тихо. — Пожалуйста.
Кулак Никиты завис в воздухе. Он посмотрел на сестру, и что-то дрогнуло в его лице — на секунду, на долю секунды. Потом челюсть снова окаменела.
— Иди спать, мелкая. Не твоё дело.
— Моё, — Полина сжала медведя. — Ты маму обижаешь. Каждый день. Я слышу. Я всё слышу через стенку.
— Полинка, уйди к себе, — Валентина попыталась оттащить дочь, но та вцепилась в её халат.
— Нет. Я не уйду. Если ты ударишь маму, я позвоню бабушке Тане. Она приедет. Она всем расскажет.
Никита опустил руку. Не потому что испугался — бабушка Таня, мать Валентины, жила за пятьсот километров и приезжала раз в год. Он опустил руку, потому что в глазах семилетней сестры увидел то, чего не ожидал: не страх, не обожание, к которому привык, а презрение. Детское, неумелое, но настоящее.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно. Устроили тут цирк.
Он развернулся, ушёл в свою комнату и хлопнул дверью так, что с полки в коридоре упала рамка с фотографией — той самой, где трёхлетний Никита протягивает маме букет одуванчиков, а Валентина смеётся, молодая и счастливая, и солнце запуталось в её волосах.
Стекло треснуло ровно посередине — между матерью и сыном.
Полиция приехала через двенадцать минут. Два сотрудника — молодой и постарше. Молодой оглядел квартиру: разбросанные книги, вмятина на стене от кулака, треснувшая рамка на полу.
— Валентина Николаевна, вы подавали заявление?
— Да. Вот документы на квартиру — она моя. Вот свидетельство о праве собственности на студию, оформленную на сына. У него есть жильё. Я прошу его покинуть мою квартиру.
Никита вышел из комнаты — уже одетый, в куртке, с рюкзаком. Он всё понял раньше, чем полицейские открыли рот. Понял, что мать не блефует. Что на этот раз — всерьёз.
— Молодой человек, — начал старший сотрудник.
— Не надо, — перебил Никита. — Я ухожу. Добровольно. Можете не конвоировать.
Он прошёл мимо матери, не глядя на неё, остановился у двери и повернулся к Полине, которая стояла в проёме своей комнаты.
— Запомни, мелкая: она и тебя когда-нибудь выкинет. Как только станешь неудобной.
— Никита, хватит, — сказал молодой полицейский.
Дверь закрылась. Шаги на лестнице — быстрые, злые — становились всё тише. Потом хлопнула подъездная дверь, и стало тихо.
Валентина опустилась на табуретку в прихожей. Руки тряслись. Она посмотрела на ключи от студии, которые так и не успела ему отдать, и положила их на тумбочку у зеркала.
Полина подошла, забралась к ней на колени и обняла за шею.
— Мам, он вернётся?
— Не знаю, солнышко.
— А если вернётся, ты его пустишь?
Валентина долго молчала.
— Если вернётся другим — пущу.
Никита не вернулся ни через день, ни через неделю. Он написал один раз — коротко, зло: «Ключи от студии скинь. И не звони мне. Ты для меня умерла».
Валентина отправила ключи курьером. Вложила в конверт записку: «В холодильнике ничего нет. В шкафу — постельное бельё. Ипотеку плачу, как обещала. Люблю тебя. Мама». Ответа не было.
Первые дни без сына квартира казалась неестественно тихой. Валентина ловила себя на том, что прислушивается — ждёт хлопка двери, грохота музыки, даже его грубого «пельмени кончились». Тишина была не облегчением, а ампутацией: больное отрезали, но фантомная боль осталась.
Она стала спать по четыре часа. Просыпалась в три ночи с одной и той же мыслью: «Он там один. Он не умеет готовить. Он не умеет платить за свет. Он не умеет быть один».
Марина на работе говорила: «Ты правильно сделала. Хватит. Ты же себя в могилу загоняла». Валентина кивала, но внутри чувствовала не правоту, а пустоту — огромную, тяжёлую, как свинцовое одеяло.
Полина переменилась. Сначала стала спокойнее — перестала вздрагивать от громких звуков, начала снова рисовать, приносила рисунки из школы. Но однажды вечером нарисовала картинку: дом, в окне — мама и девочка, а за забором стоит мальчик. Один. Под дождём. Без зонта.
— Это Никита? — спросила Валентина.
— Да. Ему холодно. Мам, давай хотя бы зонтик ему отвезём?
Валентина спрятала рисунок в ящик стола и до ночи не могла уснуть.
Прошёл месяц. Потом два. Наступила зима — ранняя, злая, с ледяным ветром и короткими днями.
Валентина исправно платила ипотеку. Каждый месяц открывала банковское приложение, видела списание, и каждый раз это было как прикосновение к ране: больно, но необходимо.
Она знала, что Никита устроился куда-то грузчиком — рассказала Марина, её племянник работал в том же складском комплексе. «Работает, — сказала Марина. — Молча. Ни с кем не общается. Худой стал».
Валентина ничего не ответила, но в тот вечер купила пакет продуктов и оставила у двери студии. Не позвонила, не постучала. Просто поставила пакет и ушла. Когда через час проверила камеру домофона — пакет исчез.
Она стала делать это каждую неделю. Молча, без записок, без звонков. Гречка, макароны, мясо, чай, конфеты — те самые, «Мишка косолапый», которые он любил в детстве. Никита ни разу не написал «спасибо». Но пакеты забирал каждый раз.
В декабре позвонил юрист — подтвердил, что выписка из квартиры оформлена, Никита официально зарегистрирован по адресу студии. Валентина поблагодарила и повесила трубку. Потом двадцать минут сидела на кухне, глядя в стену, и пыталась понять, почему победа ощущается как поражение.
Тридцать первого декабря Валентина накрыла стол на двоих — для себя и Полины. Оливье, селёдка под шубой, мандарины. Полина нарядила ёлку и повесила три шара: розовый — свой, синий — мамин, и зелёный.
— А зелёный чей? — спросила Валентина.
— Никитин. Вдруг он придёт.
Он не пришёл. В двенадцать часов они с Полиной чокнулись — Валентина бокалом вина, дочка стаканом сока — и загадали желания. Полина зажмурилась так крепко, что побелели кончики ушей.
— Что загадала?
— Не скажу, а то не сбудется.
Валентина знала, что загадала дочь. Знала, потому что загадала то же самое.
В час ночи, когда Полина уснула под ёлкой на диване, Валентина взяла телефон и написала сыну: «С Новым годом, Никита. Я люблю тебя». Поставила точку. Потом стёрла точку и поставила многоточие, словно оставляя дверь приоткрытой.
Ответа не было. Но сообщение было прочитано — две синие галочки зажглись в 01:07.
Февраль выдался лютым. Однажды вечером, возвращаясь с работы, Валентина привычно свернула к студии сына, чтобы оставить пакет.
Но у подъезда стояла скорая.
Сердце ухнуло вниз. Она бросилась ко входу, и медик на лестнице остановил её: «Вы кто?» — «Мать. Я мать. Квартира на четвёртом».
— Отравление. Не криминал. Просроченные консервы, плюс переохлаждение — у него в квартире батарея не работает, а он, похоже, неделю в куртке спал. Температура под сорок.
Валентина вошла в студию и увидела: голые стены, матрас на полу, куртка вместо одеяла. На подоконнике — ряд пустых банок из-под тушёнки. В углу — её пакеты с продуктами, аккуратно сложенные, нетронутые. Все до одного.
Он их не ел. Он складывал их и не ел. Потому что это значило бы — принять помощь. Признать, что не справляется. Сдаться.
На матрасе лежал Никита — серый, осунувшийся, с запавшими щеками. Он был в сознании и смотрел на мать мутными от жара глазами.
— Пришла... полюбоваться? — прохрипел он.
Валентина села на пол рядом с матрасом, взяла его руку — горячую, сухую — и ничего не сказала. Просто сидела и держала. Медики готовили капельницу. В окно бил ледяной сквозняк из щели, которую Никита заткнул скомканной газетой.
— Мам... — он сказал это так тихо, что она подумала — показалось. Но нет: его губы дрогнули, и он повторил: — Мам...
Не «мамуля» с издёвкой. Не «мать» через зубы. Просто — «мам». Как в детстве. Как тогда, когда ему было четыре, и он проснулся ночью от грозы, и звал её — тихо, испуганно, из темноты.
— Я здесь, — сказала Валентина. — Я никуда не уйду.
Его забрали в больницу. Пневмония, осложнённая истощением. Десять дней в палате. Валентина приходила каждый день — приносила бульон, чистую одежду, книги, которые он не просил. Он не гнал её, но и не разговаривал. Лежал, отвернувшись к стене, и молчал.
На третий день она заметила, что бульон к вечеру исчезает, а книга переложена с тумбочки на кровать. На пятый день он впервые посмотрел на неё, когда она вошла. Не отвернулся. Просто посмотрел — долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались стыд, злость и что-то ещё — хрупкое, как тонкий лёд.
На седьмой день он сказал:
— Батарея. В студии. Я не знал, кому звонить.
— Управляющей компании, — ответила Валентина. — Я покажу.
— И ещё... стиралка. Я сломал.
— Починим.
Он кивнул. Помолчал. Потом спросил:
— Полинка как?
Валентина чуть не расплакалась, но удержалась. Достала телефон, показала фотографию — Полина на катке, в розовой шапке, смеётся.
— Она зелёный шар повесила на ёлку. Сказала — твой.
Никита смотрел на фотографию долго. Потом повернулся к стене. Но Валентина заметила, как он провёл ладонью по лицу — быстро, зло, будто смахивал что-то, чего не должно было быть.
Его выписали в конце февраля. Валентина вызвала мастера — починили батарею, заменили окно, подключили стиралку. Сама купила посуду, кастрюлю, сковородку, набор полотенец. Разложила всё по местам, пока Никита стоял в дверях и молча наблюдал.
— Я тебя не прошу возвращаться, — сказала она, застёгивая куртку. — Живи здесь. Учись. Работай. Но если тебе нужна помощь — не молчи. Молчание — это не сила. Это глупость.
— Подожди, — он достал из кармана телефон. — Полинке позвонить можно?
— Можно. Ей всегда можно.
Он набрал номер. Валентина слышала, стоя уже на лестничной клетке, как дочка на том конце завизжала: «Никита! Никита! Ты придёшь? Приходи! У меня новый рисунок, я тебе нарисовала!»
И слышала, как сын ответил — голосом, который она не узнала, потому что в нём было что-то новое, непривычное, почти забытое:
— Приду, мелкая. Обязательно приду.
Весна пришла внезапно — в один день потекли ручьи, и город запах мокрой землёй и чем-то неуловимо живым.
Никита пришёл на ужин в воскресенье. Молча разулся, прошёл на кухню, сел за стол. Полина повисла на нём, как обезьянка, и не слезала полчаса. Он терпел.
Валентина поставила перед ним тарелку борща — горячего, густого, с чесночной пампушкой.
— Спасибо, — сказал Никита.
Одно слово. Семь букв. Он произнёс его так, будто выталкивал из груди камень.
Они ели молча. Полина болтала за троих — про школу, про кота у подруги, про то, что хочет научиться кататься на скейте. Никита слушал и иногда кивал. Валентина смотрела на них и думала, что счастье — это не когда всё хорошо. Счастье — это когда после «всё плохо» кто-то говорит тебе «спасибо» за тарелку борща.
После ужина Никита мыл посуду. Сам. Без просьб. Валентина стояла в дверном проёме и смотрела на его спину — широкую, сутулую, совсем взрослую — и не могла поверить, что этот человек два месяца назад замахивался на неё кулаком.
— Мам, — сказал он, не оборачиваясь. — Ту фотку. Ну, где я тебе одуванчики даю. Она у тебя ещё есть?
— Есть. Стекло треснуло, но фотография цела.
— Я заменю стекло. Принеси.
Валентина принесла. Никита вытер руки, взял рамку, долго смотрел на маленького мальчика с букетом жёлтых цветов. Потом сказал:
— Я не знаю, как это всё починить. Но я попробую. Ладно?
— Ладно, — ответила Валентина.
Он ушёл вечером — в свою студию, в свою жизнь. У двери обернулся, посмотрел на мать и коротко обнял — неуклюже, одной рукой, почти по-мужски. Валентина не стала плакать при нём. Дождалась, пока закроется дверь, пока стихнут шаги, и только тогда опустилась на табуретку в прихожей и дала волю слезам.
Но это были другие слёзы. Не те, что разъедали её изнутри последние два года. Эти были тёплые, лёгкие, как весенний дождь, после которого всё начинает расти.
На подоконнике в кухне стоял стакан с водой, а в нём — три одуванчика. Полина нашла их по дороге из школы, первые в этом году, и поставила на самое видное место.
Валентина подошла, потрогала бархатные жёлтые головки и улыбнулась — впервые за очень долгое время — по-настоящему.