Я встала. Подошла к ведущему. Забрала микрофон.
— Маргарита Борисовна, можно я тоже слово скажу? О родословной поговорим.
Она обернулась. В глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
Я достала папку.
— Вот справка. Рита Кузякина, посёлок Лесной. Родители работники Лесхоза, оба любили беленькую. Диплом поддельный. Вы ведь Маргарита Борисовна?
Она шагнула ко мне. Лицо перекосилось.
— Ты... ты что себе позволяешь?
— А это, — я достала фотографии, показала гостям, — вы со Станиславом. Отель, прошлый месяц. Ваш муж как раз в командировке был.
Борис Аркадьевич встал. Выхватил у меня снимки. Смотрел, и лицо его темнело.
— И последнее, — я положила на стол выписки. — Деньги с фабрики. Те, которых рабочие по полгода не видели. Вы их на счёт за границу переводили. Своему сыну. О котором никто не знал. Пока люди детей не могли прокормить.
Борис Аркадьевич смотрел на жену. Молчал. Потом сказал одно слово:
— Рита?
Маргарита попятилась. Жемчуг на шее дрожал.
— Боря, это неправда, она всё выдумала, эта... эта пекарша!
Он поднял руку. Она отшатнулась, споткнулась о край стула, упала. Павел бросился между ними.
— Отец, не надо!
Гости вскочили. Кто-то закричал. Я стояла с микрофоном в руке и смотрела, как их красивый мир трещит по швам.
Маргарита поднялась, зажимая разбитую губу ладонью. Посмотрела на меня с такой ненавистью, что стало холодно.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она сквозь пальцы. — Я тебя уничтожу.
— Попробуй, Рита, — я сказала это тихо, но все услышали. — Только сначала объясни мужу, куда делись деньги.
Она развернулась и побежала к выходу. Борис Аркадьевич смотрел ей вслед, потом на выписки в руках. Потом на Станислава, который сидел в углу зала бледный, как мел.
— Ты? — голос Бориса был как удар. — Мой друг?
Станислав попытался встать, но не успел. Гости зашумели, кто-то начал звонить, вспышки телефонов, вскрики .
Алёнка подошла ко мне. Посмотрела так, будто видела в первый раз.
— Мама, зачем?
— Потому что ты моя дочь. И никто не смеет называть тебя безродной.
Алёнка собирала вещи три дня спустя. Я стояла в дверях и смотрела, как она складывает одежду в сумку.
— Ты всё разрушила, — она не оборачивалась. — Я могла быть счастливой. У нас с Павлом всё было нормально.
— Дочка...
— Не дочка. Ты выбрала свою правду вместо моей жизни. Думаешь, я тебе спасибо скажу?
— Она назвала тебя безродной при всех. Ты хотела жить с этим?
— Я хотела жить с Павлом! — она развернулась, и я увидела слёзы. — А теперь его отец под следствием, мать исчезла, всё рухнуло. И Павел на меня смотреть не может. Потому что я напоминаю ему об этом кошмаре.
Она застегнула сумку. Взяла куртку.
— Уезжаю к тёте Свете. Мне здесь больше делать нечего.
— Алён, подожди...
— Не звони мне. Мне нужно время.
Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой квартире над пекарней.
Прошло два месяца. Алёнка не отвечала на звонки. Павел приходил раз — принёс конверт от отца. Деньги для рабочих, которым задолжали. Борис распродавал имущество, чтобы расплатиться. Маргарита сбежала за границу, к тому самому сыну, пока счета не заморозили окончательно. Станислав тоже исчез.
Рабочие с фабрики приходили в пекарню. Благодарили. Одна женщина плакала, благодарила за все.
— Вы нас спасли, Вера Степановна. Я внуку лекарства не могла купить. Эта стерва нас годами обирала, а мы молчали.
Я стояла за прилавком и думала: справедливость восторжествовала. Маргарита потеряла всё — репутацию, деньги, мужа. Борис платит по счетам. Рабочие получили свои зарплаты.
Но моя дочь молчит. И я не знаю, простит ли она меня когда-нибудь.
Вечером я закрывала пекарню, выключала свет. За окном шёл снег. Телефон молчал.
Я думала о том, что правда — штука дорогая. Иногда она стоит всего, что у тебя есть. Но если бы я могла вернуться в тот день, в ресторан, с микрофоном в руке — я бы сделала так же.
Потому что мою дочь никто не смеет называть безродной.