ПРОДОЛЖЕНИЕ:

В пятидесяти метрах, усадьбе Марьи, творился кошмар. Старая, огромная сосна, росшая на меже, не выдержала удара стихии и рухнула прямо на жилую избу. Толстый ствол проломил крышу над спальней, переломил стропила и завалил прируб. Из разбитых окон повалил едкий серый дым — падая, дерево сдвинуло кирпичную трубу печи, и в избе начался пожар от тлеющей сажи.

— Марья! — крикнул Егор, но ветер сорвал голос и бросил в лицо колючую ледяную крупу.

Он метнулся в сени, схватил тяжелый плотницкий топор, натянул куртку и бросился сквозь сугробы, проваливаясь по пояс.

Калитка была завалена ветвями. Егор перемахнул через забор, выбил ногой перекошенную дверь в сени. Внутри все было затянуто едким угаром.

На полу в кухне лежала Марья, придавленная упавшей дубовой балкой. Женщина стонала, безуспешно пытаясь высвободить придавленную ногу, а из пролома в потолке спальни уже выбивались рыжие языки пламени, жадно лизавшие сухую дранку.

— Егор… — прохрипела она, задыхаясь от дыма. — Полинка… Там… под кроватью забилась… Стену повело, дверь заклинило! Спаси дочку!

Егор бросился к баsectionлке. Уперся широкими плечами, взвыл от нечеловеческого напряжения — жилы на шее надулись, как канаты. Мышцы, закаленные годами каторжного труда на северных лесоповалах, выдержали. Он приподнял полутонное бревно, отшвырнул в сторону:

— Ползи к выходу, Марья! На улицу ползи!

Сам он рванул к двери спальни. Ее намертво перекосило от рухнувшего потолка.

Егор вскинул топор. Удар, еще удар — щепки летели во все стороны. Дверь поддалась. В комнате уже гудело пламя, с потолка сыпались горящие угли. Под старой железной кроватью, сжавшись в комок, задыхалась от угара девятилетняя девочка.

Он выдернул ребенка из-под огненного ада, завернул в сорванное шерстяное одеяло, прижал к груди и бросился назад.

В этот момент над головой с оглушительным треском рухнула поперечная балка перекрытия.

Егор инстинктивно прикрыл девочку своим телом, согнувшись дугой. Горящее бревно со всего маху ударило его по спине, распоров куртку и обдав невыносимой болью. Зубы его лязгнули, перед глазами поплыли кровавые круги, но он не упал. Сделал шаг, другой, выломал плечом горящую раму и вместе с ребенком вывалился в сугроб.

Сзади с ревом обрушилась крыша, взметнув в черное небо сноп искр.

На пожарище уже бежали сельчане с ведрами и лопатами — кто-то в селе наконец заметил зарево. Первым примчался председатель, за ним — мужики с пилорамы, бабы.

Они увидели страшную картину: Марья сидит на снегу, прижимая к себе живую, невредимую Полинку, а рядом, на окровавленном и почерневшем от копоти сугробе, лежит без памяти Егор. Спина его куртки сгорела, обнажив страшные ожоги, а пальцы рук до сих пор судорожно сжимали топорище.

— Живой он?! — крикнул бригадир дядя Миша, падая перед ним на колени. — Егорка, слышишь меня?! Дышит! Бабы, одеяла несите! В медпункт его, живо! На руках понесем!

Мужики — те самые, что еще вчера плевали ему вслед и переходили на другую сторону улицы, — бережно, словно хрустального, подняли тяжелое тело Егора на руки и понесли сквозь метель.

Он очнулся через трое суток в районной больнице.

Спина горела огнем, перевязанная толстым слоем бинтов. Во рту пересохло. Егор с трудом повернул голову.

Рядом с койкой на стуле сидела Марья. Лицо бледное, под глазами тени от бессонных ночей, на ноге тугая повязка. А рядом на краешке матраса сидела Полинка и тихонько гладила его обожженную забинтованную руку своей маленькой теплой ладошкой.

— Очнулся, сокол… — прошептала Марья, и слезы брызнули из ее глаз. — Живой… Господи, спасибо тебе…

В дверях палаты послышались неловкие шаги.

В проеме стоял председатель сельсовета и директор пилорамы Степан Ильич. В руках у директора была большая плетеная корзина с городскими яблоками, колбасой и банками с медом.

Мужики подошли к койке, сняли шапки, помялись, глядя в пол. Наконец директор пилорамы тяжело вздохнул, поднял глаза и протянул Егору широкую, мозолистую руку:

— Ты это… Егор. Прости нас, дураков. Ослепли мы со своей праведностью. Человека за статьей не разглядели. Если б не ты — не было б сегодня ни Марьи, ни девчонки.

Он положил на тумбочку запечатанный конверт:

— Тут мужики на пилораме собрали, сколько смогли, на лечение тебе. А как выпишешься — выходи в гараж. Трактор новый пришел, колесный, гидравлика. Некому доверить, кроме тебя. Руки-то твои золотые помним. И дом… дом Марье всем селом ставить будем по весне. С тебя — руководство стройкой.

Егор смотрел на протянутую руку директора, потом на яблоки в корзине, потом на тихо плачущую Марью.

Он медленно поднял слабую, перебинтованную руку и крепко сжал ладонь старого бригадира:

— Спасибо, Степан Ильич. Выйду. К весне обязательно выйду.

Зима перевалила за середину.

В декабре Егора выписали. Избу Марьи отстроить до весны было нельзя, и сельчане сами, всем миром, помогли обустроить просторный пятистенок Егора: привезли дров, вставили двойные рамы, побелили печь, застелили полы теплыми домоткаными дорожками.

Марья с Полинкой перебрались к нему. В селе теперь никто не смел шептаться за спиной — всякая баба знала, какой ценой куплена эта крыша над головой.

Утром в избе пахло жареной картошкой и свежим чаем со смородиновым листом.

Егор сидел за чистым струганным столом в темно-синей фланелевой рубашке. Спина еще побаливала, но руки уже требовали настоящей, тяжелой работы. Полинка забралась к нему на колени, положила на стол новую, только что вырезанную им липовую птицу с расправленными крыльями:

— Дядь Егор, а весной она летать научится?

Егор посмотрел на Марью, которая хлопотала у печи, доставая ухватом чугунок, встретил ее спокойный, светлый, бесконечно родной взгляд — и улыбнулся открыто, легко, сбросив с души вековую тяжесть:

— Научится, Полюшка. Обязательно научится. Весной всё на крыло встает, когда тепло приходит.