— Не пойду. Хоть увольняйте.

В приёмном покое стояла старая женщина — тёмное лицо, спутанные седые волосы, грязные юбки одна на другой. От неё шёл такой тяжёлый запах, что молоденькая медсестра прикрыла нос рукавом.

— Её надо хотя бы обтереть перед осмотром, — сказал дежурный врач.

— Вот и обтирайте. У неё зараза, вши, чёрт знает что. Я потом к внукам пойду и всё это домой принесу?

Из-за угла тут же зашептались:

— И правильно. Всё равно не жилец.

И в этот момент в коридоре раздался голос:

— Что здесь происходит?

Это был Разумовский, главврач. Он посмотрел на старуху, потом на всех остальных.

— Почему пациент в коридоре?

Ксения выпрямилась:

— Я к ней не подойду. Я не нанималась бомжей мыть.

Разумовский молча закатал рукава, снял кольцо и сказал:

— Таз. Тёплую воду. Губку. Чистое бельё.

А потом сам начал отмывать старуху. И вдруг она открыла глаза, вцепилась ему в запястье и зашептала:

— За доброту скажу. Завтра не режь богатого. Сперва загляни в карман тому, кто усыпляет. Тогда поймёшь...

— О чём вы?

— В карман...

Монитор вытянул ровную линию.

Наутро у Разумовского была операция Белова, крупного застройщика. Слова старухи не выходили из головы, и в операционную он пришёл раньше всех.

Он стоял у столика анестезиолога и заметил на одной ампуле едва видимый скол и слабый осадок. В этот момент вошёл Ильин.

— Олег Дмитриевич? Вы рано сегодня.

— Скажи мне, Игорь Васильевич, откуда у нас эта партия?

— Дайте посмотрю. Может, заводской брак.

И именно тогда Разумовский увидел, как его рука дёрнулась к карману халата.

— Не надо. Расстегни правый карман.

Ильин побледнел.

— У нас операция через сорок минут...

— Карман. Сейчас же....Продолжение тут:

Ильин побледнел так резко, будто его ударили.

— Олег Дмитриевич, вы переутомились. У нас операция через сорок минут...

— Карман, — повторил Разумовский. — Сейчас.

Несколько секунд они стояли молча. Потом Ильин опустил голову, сунул руку в карман и достал тонкий шприц и маленький диктофон.

Этого хватило.

Разумовский смотрел на него и уже всё понимал. Белова собирались убить прямо на столе, а смерть списать на осложнение. Ильин сначала молчал, потом всё-таки заговорил — быстро, сбивчиво, будто прорвало. Больная дочь, огромные деньги на лечение, старая ненависть к Белову, обещание, что никто ничего не докажет. Остановка сердца во время операции, обычный медицинский риск, и только.

— Вы бы ничего не поняли, — хрипло сказал он под конец. — Если бы не полезли к ампулам. Кто вам вообще сказал?

Разумовский не ответил.

Через несколько минут в больницу приехали люди в штатском. Ильина увели через чёрный ход, а операцию Белова перенесли на два часа.

В одиннадцать Разумовский снова вошёл в операционную. У анестезиологической стойки уже стоял молодой врач из резерва, бледный от страха. Белов лежал на столе под наркозом и без своей обычной властности выглядел просто стареющим, уязвимым человеком.

Операция шла тяжело. Когда пришло время запускать сердце, в операционной стало так тихо, что слышно было гудение вентиляции. Сердце дёрнулось, замерло на секунду, и только потом всё-таки поймало ритм.

— Стабилен, — выдохнул молодой анестезиолог.

Только вечером, когда над больницей уже моросил мелкий дождь, к приёмному покою подъехал старый микроавтобус. Приехали родственники той самой старухи. Молодая цыганка долго смотрела на Разумовского, а потом тихо спросила:

— Она... в чистоте ушла? Не бросили её?

Он сразу вспомнил таз с тёплой водой, старую губку и сухие пальцы, вцепившиеся ему в запястье перед самой смертью.

— В чистоте, — ответил он. — Мы всё сделали как надо.

Девушка заплакала, прикрыв лицо платком, а Разумовский стоял под моросящим дождём и вдруг ясно понял одну простую вещь: всеми отвергнутая старуха спасла в тот день не только человека на операционном столе.

Она спасла и его самого — от равнодушия, за которым врач однажды перестаёт быть врачом.