Последний курс медицинского колледжа. Юля уже знала, куда пойдёт после обучения, – в роддом. Она хотела работать там, где на свет появляется новая жизнь. Тихая и скромная, она очень любила детей. Бывает, идёт по улице, видит малыша в коляске – и улыбка сама появляется на губах. «Какой сладкий!» – думала Юля иногда. «Вот бы мне такого малыша…» И замуж Юлии уже хотелось – да что уж там, замуж, хотя бы просто дружить.

Но за все свои двадцать лет ни разу ни с кем ей не встречалось, даже не целовалась. В школе в классе все считали её серой мышкой, мальчишки на неё вообще не смотрели. В колледже у них была чисто женская группа, куда-то ходить, с кем-то знакомиться Юле было некогда – она была очень старательной студенткой, шла вообще на красный диплом. Хотя её одногруппницы находили время для свиданий: то с кем-то в кафе познакомятся, то на набережной. Юля иногда гуляла вместе с ними, но опять та же ситуация, что в школе: все девчонки находили себе кавалеров, а Юля просто рядом с ними шла.

– Юлия, если ничего не менять, ты у нас старой девой помрёшь, – шутила подружка Полина. – Пора тебе кого-нибудь найти.

– Мне не надо кого-нибудь, – поджимала губы Юлия. – Уж лучше одна.

– А я? – смеялась подружка. – Ты, похоже, начиталась всяких мудрецов: мол, «ты лучше голодай» и «лучше быть одной». Ну, рассказывай мне, Поля!

– Отстань, – был чаще всего Юлин ответ. Она старалась выглядеть равнодушной, а у самой кошки на душе скребли – больно и было оттого, что она до сих пор одна. И вообще она считала себя невезучей даже в учёбе, хотя и училась на одни пятёрки. А почему? Потому что знала: ей не подфартит. Если другие девчонки, зная билеты через один (а то и вообще всего один), и на экзамене им обязательно попадалось то, что они знали, то у Юли – наоборот: вот пропустит она что-то, сочтёт неважным – и именно это ей попадается. Потому и учила всё подряд.

Но однажды счастье улыбнулось и ей. Как-то в магазине на сдачу она купила лотерейный билет – там разыгрывались путевки в санаторий и деньги. Юля просто взяла билет, было неудобно отказать радушной кассирше. Она даже проверять его сразу не стала. Это Полина нашла билет в книге в качестве закладки и полезла в интернет. А там… Юлия, ничего себе!

– Да ты у нас везунчик, Поля!

– Тысяч? Издеваешься? – усмехнулась Юля. – Что, выиграла пять рублей?

– Путевку ты выиграла, дурында! – засмеялась Полина. – Вот смотри сама.

– Да ты что-то напутала, – не поверила Юля, тем не менее проверила сама. И точно: путевка в санаторий – небольшой, малоизвестный, на Алтае. Для девчонки, которая за всю жизнь ни разу никуда не выезжала из родного Омска, это было действительно чудо. И так совпало, что заезд в тот самый санаторий очень удачно вписывался в планы Юли: вот она получит диплом – и вперёд, в горы, к лесу.

А ещё Юля впервые в жизни летала на самолёте. Конечно, можно было и на поезде, и на автобусе добраться до места сбора в Барнауле, но тут вмешались Юлины родители: «Гулять так гулять!» – дали денег на самолёт. И вот Юля уже летит. Девушка с восторгом рассматривала в иллюминатор облака, которые, казалось, можно потрогать руками. С замиранием сердца разглядывала землю, которая была там, далеко внизу. И нисколько не страшно – наоборот, радостно: всё ново и необычно. И Юля впервые в жизни поняла: не такая она и неудачница. Всё у неё будет хорошо, теперь уж точно.

От Барнаула нужно было ещё ехать автобусом до базы. Юля, несмотря на усталость, рассматривала виды за окном. Удивительно: она даже не представляла, что бывает такая красота. После серого города природа вдохновляла, удивляла, радовала. В автобусе ехали человек сорок. Юлиной соседкой оказалась словоохотливая женщина лет пятидесяти. Она рассказала, казалось, всё о своей жизни; уже о том, что каждое лето уже железно она посылает всех подальше и едет сюда, на Алтай. Юля слушала её, кивала головой, а сама смотрела в окно. А соседка всё болтала и болтала.

– Водитель у нас какой-то молоденький, – переключила соседка на окружающую действительность. – А дорога здесь сложная – хоть бы руль удержал.

– Но не первый же раз он едет, – улыбнулась Юля. – Справится, наверное.

Соседка только хмыкнула в ответ. И как будто накаркала: автобус как раз проезжал по узкой горной дороге, рядом обрыв, внизу блестит река – и тут что-то случилось. Автобус резко сделал крен в сторону обрыва, дёрнулся и в следующую секунду полетел вниз, к реке. Паника, звон разбитого стекла…

Больше Юля ничего не помнила. Как потом оказалось, автобус был неисправен. Водитель ни при чём – он давно говорил руководством о проблемах, а те только руками махали: «Какой новый автобус? На этом ещё можно ездить». Вот и случилась беда. Хотя, слава богу, все были живы. Только Юлю не смогли найти – она вылетела через разбитое окно и скатилась в реку, а та подхватила и потащила течением вниз. Девушка ничего этого не помнила, потому что была без сознания.

Очнулась Юля оттого, что кто-то её тряс за плечо. Открыла глаза и вздрогнула: на неё смотрел старик с длинной бородой, в какой-то странной одежде – похожей на ту, что надевали в старину, в сказках. В руках у старика была какая-то палка, что-то вроде посоха.

– Оклемалась? – глухо сказал он. – Вот и добро.

Говор у старика был необычный. Оле казалось, что это всё сон. Она потрясла головой, приподнялась на локте – в кожу впился острый камушек. Нет, всё наяву. Рядом шумела река, каменистый берег, лес раскинулся вокруг, яркое солнце светило прямо в глаза. Ольга зажмурилась, а потом села – тут же закружилась голова, заболело плечо, заныло правое колено, и что-то кольнуло в животе. Девушка без сил вновь упала на спину и потеряла сознание.

Очнулась она оттого, что рядом кто-то переговаривался.

– Куда её девать? – говорил старик, которого девушка уже видела.

– Тут оставим – медведь придёт, – сомнением спросил второй голос. Это был тоже мужчина. Девушка приоткрыла глаза и увидела его: он был помоложе старика, покрепче и тоже с бородой – русая, волнистая, кудри русые почти до плеч. Одет он был так же, как старик, – в холщовую рубаху с вышивкой и штаны, речным поясом подпоясан.

– Ещё чего вздумал! – рассердился старик. – Ничего ей у нас делать.

– Так куда её? – растерянно сказал тот, что помладше. – Сам же про медведя сказал. Да и, видишь, помощь нужна.

Старик тяжело вздохнул, подумал.

– В дом Саввелия снесём. Так уж и быть, – наконец вымолвил он. – После смерти Саввелия он всё равно пустует, да и никто там больше жить не будет. Стена прогнила, зимой холод гуляет. А она там отлежится, ничего. А как полегчает ей, укажем путь до тракта. Негоже мирским в нашей общине тереться, смуту наводить.

Мужчины подняли обмякшее тело Юли. Русый парень, Кондрат, нес её бережно, стараясь не тревожить разбитое колено. Старик Игнат хмуро шел впереди. Девушку принесли в полуразрушенную избу на окраине и уложили на жесткий топчан.

Следующие недели превратились для Юли в тяжелое испытание. Одежду её сожгли «ради очищения от мирской скверны», выдав взамен глухую холщовую рубаху. К ней приставили молчаливую бабку Марфу, а как только Юля смогла ходить, её заставили работать наравне со всеми — полоть, таскать воду, тереть котлы. Физическая боль в травмированном колене была ничем по сравнению с удушающей изоляцией. Староверы общались с ней неохотно, сквозь зубы, как с «нечистой».

Однако больше всего Юлю пугал суровый староста Игнат, который видел в ней лишь источник соблазна и греха, требующий сурового очищения.

— В баню иди! — приказал старец однажды вечером и сам пошел за ней.

Игнат привел её к почерневшему, вросшему в землю срубу, от которого пахло дегтем и застарелым горьким дымом. Внутри было темно и душно; Игнат сам растопил печь-каменку, швырнул на раскаленные валуны ковш ледяной воды, и тяжелый, обжигающий пар мгновенно выбил из Юли остатки воздуха. Старик вышел, велев «смывать мирскую скверну, пока кожа не слезет». Наедине со своим страхом Юля, задыхаясь от жара, ползала по скользкому бревенчатому полу, пытаясь дотянуться до шайки с холодной водой — колени не разгибались, обожженные легкие разрывались от кашля, а по спине хлестал раскаленный воздух, смешанный с запахом прелой хвои и пота. Это было не мытье, а настоящее испытание на выносливость, жесткий ритуал подчинения чужой воле.

Когда Юля наконец толкнула тяжелую, разбухшую от сырости дверь наружу, силы окончательно покинули её. Вышла с трудом передвигая ноги, хватаясь за косяк онемевшими пальцами; холодный таежный воздух ударил в лицо, заставив обмякшее, распаренное тело крупно задрожать. Кожа горела пунцовым пламенем, разбитые суставы ломило от резкого перепада температур, а перед глазами плыли серые круги.

На пороге её встретил Кондрат — он молча накинул на её вздрагивающие плечи сухую холщовую рубаху и подал ковш с брусничным взваром, глядя на её мучения с тяжелой, затаенной жалостью.

Именно этот момент стал переломным. Взаимная вспышка сочувствия и беззащитности растопила лед. Кондрат стал тайно приносить ей то горсть спелой земляники, то завернутый в тряпицу кусок сотового меда. Юля ловила его взгляды — в них не было фанатизма, только мужской интерес, смешанный с искренним состраданием. Обувь её сгорела, и парень тайно принес ей грубо сшитые, мягкие кожаные чуни.

— Спасибо, — прошептала Юля, примеряя подарок. — Кондрат, помоги мне уйти. Меня ведь родители ищут... Парень помрачнел. — Нельзя. Тайга кругом на сотни верст. Да и Игнат строго-настрого запретил тебя выпускать, пока река не встанет — боится, что наведешь на нас людей. Потерпи, Юлька. Я рядом.

Между ними возникло то самое острое, болезненное чувство, какое бывает только у запертых в клетке людей. Для Кондрата, выросшего в суровых догмах, Юля была глотком другого, манящего мира — умная, чистая, со своей тихой городской красотой. Для Юли — единственной защитой и опорой. Их свидания были короткими и безмолвными: случайное касание рук у колодца, долгий взгляд в предзакатных сумерках, от которого сладко и страшно замирало сердце. За свои двадцать лет Юля ни разу не любила, и это внезапное, взрослое чувство накрыло её с головой среди суровой сибирской тайги.

В середине сентября Юле удалось узнать от Кондрата правду: её вещи и документы не сгорели. Игнат спрятал их в сундуке в своей избе как «вещдоки греха».

Любовь и отчаяние толкнули парня на отчаянный шаг. Ночью, когда община спала тяжелым сном после сбора урожая, Кондрат тихо проскользнул в избушку к Юле.

Глаза его лихорадочно блестели. Он протянул ей узелок. — Вот. Твой паспорт, карточки какие-то, телефон мертвый... Я у отца из сундука увёл. Насмерть забьет, если узнает. Уходить надо, Юля. Сейчас.

Они бежали под покровом ледяного осеннего тумана. Кондрат вел её по едва заметным охотничьим тропам, через топи и буреломы. Юля шла, превозмогая адскую боль в колене, подгоняемая страхом погони и бешено колотящимся сердцем. К рассвету они вышли к полузаброшенной просеке, где когда-то ходили лесовозы. Дальше, километрах в десяти, начинался тракт.

Кондрат остановился у поваленного кедра. Лицо его было бледным, на губах запеклась кровь от удара веткой. — Дальше сама, Юля. Прямо по просеке иди, никуда не сворачивай. К полудню выйдешь к машинам. — А ты? — Юля вцепилась в его холщовую рубаху. — Пойдем со мной! Кондрат, тебя же погубят там, если поймут, что ты мне помог! Поехали в Омск, у меня родители, мы что-нибудь придумаем...

Кондрат горько улыбнулся и бережно взял её за лицо. Его ладони были шершавыми и теплыми. — Куда я там? Без документов, без грамоты вашей? Я же дикий для вашего мира, Юлька. Раздавит он меня. А здесь моя земля, моя мать, братья. Отец поорет, побьет, да простит — кровь не водица.

Он резко притянул её к себе. Это был первый в жизни Юли поцелуй — соленый от слез, пахнущий той самой банной хвоей, отчаянный и горький. В нем была вся несбывшаяся глубина их невозможной любви. Кондрат мягко, но решительно отстранил её. — Беги. И не оглядывайся.

Юля бежала по просеке, задыхаясь от рыданий, спотыкаясь о корни. Несколько раз она падала, разбивая руки в кровь, но поднималась и шла вперед.
Возвращение в мирскую жизнь было жестким. На попутной фуре Юля добралась до ближайшего райцентра. Потом были долгие разбирательства в полиции (её действительно считали погибшей в той аварии), слезы матери на перроне вокзала, больницы, восстановление документов. Пропущенный выпускной, потерянное место в роддоме — всё пришлось начинать с нуля. Колено пришлось оперировать, и оно еще долго напоминало о себе хромотой.

Прошел год. Юля сидела на скамейке в парке своего родного Омска. Она сильно изменилась: исчезла прежняя пугливость «серой мышки», взгляд стал глубоким, уверенным, женственным. Она всё-таки устроилась в перинатальный центр, защитив диплом экстерном.

Юля достала из сумочки маленькую, потемневшую деревянную ложку, которую Кондрат когда-то вырезал для неё из кедра. Она провела пальцем по гладкому дереву. Тайга оставила на её душе глубокий, незаживающий шрам, но этот же шрам сделал её сильной. Она узнала, что способна выжить, способна бороться и, главное, способна на настоящую, сильную любовь. Юля спрятала ложку, поднялась и уверенно зашагала в сторону роддома, навстречу новой смене, навстречу новой жизни, которую она теперь умела ценить как никто другой.