Пришла ко мне как-то в начале лета Лидия Игнатьевна, жена нашего столяра Григория Никитича.
Они в Заречье как два старых дерева, что корнями переплелись — стоят на пригорке, и всем от них покой и свет. Лидия — женщина негромкая, плавная, вся как реченька наша, спокойная. А пришла — и я сразу вижу: душа не на месте. Руки в узелок на коленях сложила, теребит краешек платка, а сама в окно смотрит, а не на меня.
— Что, Игнатьевна, — говорю, — давление скачет? Или суставы на погоду крутит?
А она головой качает: нет, Семёновна, со здоровьем слава Богу. Дело у меня душевное.
Я ей чаю с чабрецом налила, пирожком с капустой угостила. Сижу, молчу, жду. Таким людям торопиться нельзя — им надо с мыслями собраться.
Отхлебнула она чаю и говорит тихо-тихо, будто тайну великую доверяет:
— У Гриши моего скоро семьдесят лет, Семёновна. Юбилей.
— Да уж знаю. Мужик он у тебя золотой, дай Бог каждому.
— Золотой-то золотой... — вздохнула она. — Только вижу я, как он тоскует. Не жалуется, нет, он у меня кремень. А только сядет вечером на крылечке, закурит свою цигарку — и смотрит куда-то вдаль. Долго смотрит. Я его спрошу: Гриша, что думаешь? А он улыбнётся и говорит — ничего, мол, Лида, так сижу. Только глаза у него в такие минуты не здешние.
Я слушала и думала: что же за тоска такая у Григория Никитича? Мужик он крепкий, работящий, в деревне уважаемый. Дети выросли, внуки есть. Дом справный. Жена вот рядом — глаза не нарадуются.
— А давно это у него? — спросила я.
— Да уж года три, — сказала Лидия Игнатьевна. — Как Колька Пряхин умер, сосед его старый. Они ведь с Колькой с малолетства дружили. Вместе в школу бегали, вместе на войну не взяли — молодые были, не успели. Вместе всю жизнь тут и прожили. И вот Кольки не стало. Гриша с тех пор как будто один остался.
Вот оно что.
Я знала Кольку Пряхина. Весёлый был мужик, языкастый, гармонист. Деревня без него стала тише. Григорий Никитич на похоронах стоял — я помню — каменный, не плакал. Такие не плачут при людях. Носят в себе.
— Хочу ему что-то особенное на юбилей, — сказала Лидия Игнатьевна. — Только не знаю что. Подарки-то он не любит — куплю рубашку, скажет спасибо и в шкаф уберёт. Денег не надо, пиджак новый не надо. Что ему надо — не знаю. Вот и пришла к тебе, Семёновна. Ты людей понимаешь.
Я задумалась.
Семьдесят лет. Большая жизнь за плечами. Руки, что сделали полдеревни — столы, лавки, рамы, гробы для умерших и колыбели для новорождённых. И тоска по другу, которого больше нет рядом.
— Лидия Игнатьевна, — спросила я, — а Григорий Никитич когда последний раз куда-то выезжал? Не по делу, а просто так?
Она задумалась.
— Да лет пятнадцать назад, поди. В район ездил, к врачу. А так — нет. Ему и здесь хорошо, он так говорит.
— А Колька Пряхин — он откуда родом был?
— Из Красновки. Это от нас километров сорок. Он сюда в молодости переехал, как женился.
— А родня у Кольки осталась в Красновке?
— Да сын там. Витька Пряхин. Они с Гришей тоже знакомы были.
Я уже понимала, что задумала. Только проговорила это в голове сначала — можно ли, правильно ли.
Можно. И правильно.
— Слушай меня, Игнатьевна, — сказала я. — Вот тебе мой совет. Найди Витьку Пряхина в Красновке. Позвони ему или попроси кого съездить. Скажи, что у Гриши юбилей, и пригласи Витьку приехать. Просто так, как гостя. Пусть посидят, поговорят про Кольку, повспоминают. Живым это нужно — про своих умерших говорить с тем, кто их тоже любил.
Лидия Игнатьевна смотрела на меня.
— Ты думаешь, это и есть подарок?
— Думаю, да. Не рубашка. Не торт с семью десятками свечей. А человек, который помнит то же, что и Гриша. С которым можно сказать: помнишь, как Колька... И тот скажет: помню.
Она долго молчала. Потом кивнула — медленно, как кивают, когда что-то понятое доходит не сразу, а постепенно.
— Найду Витьку, — сказала она. — Найду.
Витьку Пряхина нашла через районную почту — там телефоны знали. Позвонила сама, объяснила. Витька, говорят, и не раздумывал — сказал сразу, что приедет.
День рождения Григория Никитича — двенадцатого июля. Я специально мимо прошла вечером, якобы по делу.
Они сидели на крыльце вдвоём — Григорий Никитич и Витька Пряхин, немолодой уже, лысоватый, в клетчатой рубахе. На столике стояла бутылка, два стакана, огурцы с грядки и хлеб. Лидия Игнатьевна, умница, ушла к соседке — дала им время.
Я шла мимо и слышала обрывок разговора.
— А помнишь, — говорил Витька, — как отец твой гармонь утопил в пруду, а потом всё равно достал и играл? Вода из мехов текла, а он играл.
Григорий Никитич засмеялся. Громко, по-настоящему — я такого смеха от него, кажется, давно не слышала.
— Помню! Мать его тогда чуть не прибила за эту гармонь...
Я прошла мимо, не останавливаясь. Нечего мешать.
Лидия Игнатьевна забежала ко мне на другой день — глаза счастливые, щёки румяные.
— Семёновна, они до двух ночи сидели! Я к соседке ушла и думала — зайти проверить? А потом решила — не буду. Пусть. Прихожу домой — Гриша спит, а лицо у него... другое. Спокойное. Как давно не было.
— Ну и хорошо, — сказала я.
— Он мне утром говорит: Лида, спасибо тебе. Я говорю: за что? Он говорит: за Витьку. Знал, что ты это придумала. — Она засмеялась. — Я говорю: Семёновна придумала. А он говорит: скажи ей спасибо от меня.
— Не за что, — сказала я.
— Нет, Семёновна, есть за что. — Лидия Игнатьевна стала серьёзнее. — Я ведь столько лет рядом с ним, а не догадалась. Думала — рубашку купить, торт заказать. А надо было — человека найти.
Вот и весь сказ.
Иногда человеку не вещь нужна и не праздник. Нужен кто-то живой, кто помнит то же, что и он. С кем можно сказать имя умершего друга вслух — и услышать в ответ: да, помню, был такой человек, хороший был человек.
Это и есть настоящий подарок.
Такой не купишь ни в каком магазине.