Меня зовут Нина. Мне пятьдесят один год.
Мы с Витей прожили двадцать шесть лет. Не идеально — ссорились, мирились, молчали неделями. Но это была моя жизнь. Он был моя жизнь. По утрам он всегда ставил чайник раньше меня — просто знал, что я не могу говорить пока не выпью кофе. Двадцать шесть лет ставил.

В пятницу его не стало. 
Я не помню, как добралась до больницы. Не помню, кто мне звонил. Помню только холодный коридор и что у меня не было сил даже сесть. А в понедельник утром в дверь позвонили.
Валентина Михайловна стояла на пороге с двумя большими сумками. Посмотрела на меня — опухшую, в его старом свитере и говорит:
— Я за Витиными вещами. Его отец хочет, чтобы костюм похоронили с ним. И инструмент его надо забрать, он фамильный.
Я посторонилась. Что ещё делать.

Она прошла в комнату, открыла шкаф. И тут обернулась:
— Ты не реви так. Ты ему никто была. Это я его мать. Вот кому больно.
Я стояла и не понимала, слышу я это или мне кажется.
— Нина! Я к тебе обращаюсь. Возьми себя в руки и помоги мне...

Я помогла ей собрать вещи.
Молча снимала с полок его рубашки, складывала. Руки делали что-то сами, а я стояла где-то рядом с собой и смотрела. Валентина Михайловна комментировала всё. Что эту рубашку я неправильно стирала — вон воротник. Что в квартире у нас всегда был беспорядок. Что Витя заслуживал лучшего. Я молчала.

Она ушла в половину первого. На пороге обернулась:
— Квартира его, ты знаешь? Он не успел переписать. Так что ты пока живи, но мы с адвокатом поговорим.
Дверь закрылась.
Я сползла по стене прямо в прихожей. Не плакала — просто сидела на полу в его свитере и смотрела на закрытую дверь.

А потом телефон зазвонил.
— Нина Сергеевна? Это Оля. Я работала с Витей. Мы никогда не разговаривали, я знаю. Но я должна вам кое-что сказать. Про квартиру. И не только.
Я не знала никакой Оли.
— Откуда у вас мой номер?
— Витя дал. Три месяца назад. Сказал — если что-то случится, позвони Нине. Она должна знать.
— Что знать? — я слышала свой голос как чужой.
— Можно я приеду? Не сегодня, если не можете. Завтра. Мне нужно вам кое-что отдать.

Она приехала на следующий день. Молодая, лет тридцати пяти, в сером пальто. Смотрела на меня с таким выражением, которое я не могла прочитать — не жалость, не вина. Что-то другое.Мы сели на кухне. Она достала конверт.
— Витя написал это в феврале. Попросил меня сохранить и передать вам, если он не успеет сам.
Я смотрела на конверт. Его почерк на белой бумаге. Просто — Нине.
— Почему вам? — спросила я.
— Мы дружили. Давно, ещё до вас. Потом жизнь разошлась. Два года назад снова оказались в одном отделе. Он много про вас рассказывал.— Про квартиру он вам говорил?
Она кивнула.
— Квартира оформлена на вас. Он переоформил в январе. Валентина Михайловна не знает. Витя не хотел скандала при жизни, хотел сам сказать ей после. Не успел.

Я долго сидела молча. Двадцать шесть лет я думала, что знаю этого человека. И знала. Просто не знала всего. Он ставил чайник по утрам. Молчал когда я злилась. Переоформил квартиру, не сказав ни слова — просто чтобы я была защищена. 

Я открыла конверт только вечером, когда Оля ушла. Там было три страницы. Он писал про то, как мы познакомились. Про то, что я смеюсь некрасиво и это его всегда радовало. Про то, что он боялся — не смерти, а что я не буду знать, как он меня любил, потому что он никогда не умел говорить это вслух. В конце было одно предложение. Поставь утром чайник. За меня. Я поставила.