ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ:
Я приехала после обеда. Уже в лифте почувствовала — что-то не так. Открыла дверь и поняла что именно.
Запах. Не плохой, нет, — просто нежилой. Квартира за неделю стала другой: не страшной, не грязной катастрофой, но — затхлой. Посуда в раковине стояла горой. На кухонном столе — пустые упаковки от пельменей и коробки от пиццы. В гостиной на диване лежала чья-то куртка, на полу — Мишкин рюкзак. Стас сидел за столом с чашкой кофе и смотрел на меня.
— Привет, — сказала я и прошла к шкафу.
— Подожди. — Он встал. — Объясни мне.
— Что объяснить? — Я открыла чемодан, начала складывать вещи.
— Где ты была всю неделю?
— Я пробовала жить как нахлебница. — Я сказала это спокойно, не поднимая глаз. — Помнишь, ты же сказал, что я нахлебница? Я решила попробовать. Оказалось, кстати, очень приятно. Квартиранты съехали, я пожила там одна. Не готовила, не убирала, не стирала. Просто отдыхала.
Стас молчал.
— Ты не собираешься сдавать квартиру? — наконец спросил он.
— Нет.
— Никогда?
Я наконец посмотрела на него. Он был усталым. Небритым. И в глазах у него было что-то такое — не злость, не обида, — что-то похожее на страх.
— Это зависит, — сказала я.
— От чего?
Я сложила пару свитеров, закрыла чемодан.
— Стас, ты при гостях назвал меня нахлебницей. Человеком, который ничего не делает. Я хочу, чтобы ты понял, что это значит — когда я действительно ничего не делаю. — Я обвела взглядом кухню. — Как тебе эта неделя?
Он медленно сел обратно.
— Оля. — Голос у него сел. — Я… я сказал глупость. Я не имел в виду…
— Ты имел в виду именно это, — перебила я. Без злости, просто — как факт. — Иначе это не вырвалось бы так легко. Такие слова не появляются ниоткуда. Они живут внутри, пока не находят выход.
Он молчал. Я взяла чемодан.
— Оля. Не уходи.
— Я не ухожу насовсем. — Я остановилась у двери. — Я просто хочу, чтобы ты немного подумал. О том, что такое этот дом без меня. О том, что такое «ничего не делать». — Я посмотрела на гору посуды. — Посуду помой, кстати. С этим-то ты справиться можешь?
Я уехала ещё на несколько дней.
Стас звонил теперь реже, как будто боялся, что не возьмут трубку. Я брала. Мы разговаривали — по-настоящему, без привычной скороговорки «как дела — нормально — что на ужин». Он рассказал, что в тот вечер перед приходом гостей узнал неприятное по работе — не критичное, но обидное, — и весь вечер был на грани. И что сорвался на мне, потому что… потому что так бывает: срываются на тех, кто рядом. На близких.
— Это не оправдание, — сказал он. — Я знаю.
— Знаю, что знаешь.
— Ты вернёшься?
— Наверное.
На следующий день он приехал в бабушкину квартиру сам. Стоял у двери с большим букетом — неловко держал его, как человек, который не очень умеет дарить цветы, но очень старается. С ним был Мишка — смущённый, притихший, явно не понимающий до конца, что происходит, но чувствующий, что происходит что-то важное.
Я открыла дверь. Посмотрела на них обоих.
— Пельмени надоели? — спросила я.
Мишка засмеялся первым. Потом Стас — немного виновато, немного с облегчением.
— Мама, там реально страшно, — сообщил Мишка. — Папа пытался пожарить яичницу и поджёг прихватку.
— Одну прихватку, — уточнил Стас. — Слегка.
Я взяла цветы.
Но домой я не вернулась в тот день. И на следующий — тоже. Пусть немного ещё помаринуется, решила я. Не из жестокости к нему — из уважения к себе. Я хотела, чтобы это была не просто вспышка раскаяния, которая угасает, как только всё налаживается. Я хотела, чтобы он помнил. По-настоящему помнил.
Стас понял это без слов.
Он приезжал каждый день. Привозил что-то — то книгу, которую я давно хотела прочитать, то любимый шоколад, то однажды — маленькую картину маслом с видом на море, которую нашёл в антикварной лавке. Он не уговаривал, не давил, не взывал к совести. Просто приезжал. Иногда мы пили кофе и разговаривали. Иногда шли гулять в парк.
Однажды вечером он сказал:
— Знаешь, я понял кое-что. Я думал, что ценю то, что ты делаешь. Но оказалось, что я просто… привык. Это разные вещи.
Я смотрела на парк за окном.
— Очень разные, — согласилась я.
— Я не хочу снова привыкнуть. Я хочу — видеть.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня прямо и открыто. Просто смотрел.
— Это хорошее желание, — сказала я.
Я вернулась домой в воскресенье.
Стас убрал квартиру — не идеально, не так, как делаю я, но старательно. Посуда была помыта. Пол вымыт. На кухонном столе стоял букет — уже второй за эту неделю. В холодильнике обнаружились продукты: он явно зашёл в магазин и купил всё, что, как ему казалось мне может понадобиться.
Мишка бросился обниматься и долго не отпускал.
Я поставила чайник. Достала муку, яйца, масло. Начала готовить — не потому что должна, не потому что это моя обязанность, а потому что хотела. Потому что это моё — это то, что я умею и люблю, и никакое обидное слово не должно было отнять у меня это право.
Стас встал рядом. Спросил, не смущаясь:
— Можно я помогу? Покажи, что делать.
Я посмотрела на него.
— Можно, — сказала я. — Мой руки.
Мы готовили вместе — неловко, местами смешно: он умудрился просыпать муку на пол и долго её вытирал с видом человека, совершившего что-то непоправимое. Мишка крутился рядом и давал советы, которые никто не просил. Было шумно и немного хаотично.
Было хорошо.
За ужином Стас сказал — просто, без торжественности:
— Прости меня. По-настоящему.
— По-настоящему прощаю, — ответила я. — Но ты теперь знаешь, как выглядит «ничего не делать».
— Знаю.
— И как выглядит то, что я делаю, — тоже знаешь?
Он помолчал. Кивнул.
— Это очень много, — сказал он тихо. — Я понял.
Иногда людям нужно что-то потерять, чтобы понять, как много это для них значило. Я не горжусь тем, что уехала. Но я не жалею. Потому что иначе это так и осталось бы между нами постепенно отравляя наши отношения.
А штрудель я снова испекла в следующую пятницу. Стас позвал гостей — тех же, что и в прошлый раз. Я накрыла стол. Приготовила баранину. Поставила в духовку десерт.
И когда Андрей спросил: «А штрудель будет?» — Стас посмотрел на меня совсем иначе, чем в прошлый раз. С той самой нежностью, которую я когда-то принимала за должное.
— Будет, — сказал он. — Оля у нас настоящий мастер. Мы все здесь — у неё в гостях.
Я улыбнулась.