В прихожей пахло баней и застарелым духом крепких напитков. Вадим вернулся домой победителем.
Я как раз протирала ботинки от слякоти, когда он навис надо мной, даже не сняв куртку.
— Оля, нам надо поговорить. Жёстко и честно.
Я разогнулась. В руках у него ничего не было — ни хлеба, который просила купить, ни мандаринов. Только телефон и раздутое чувство собственной важности.
— Говори.
Он прошагал на кухню, не разувшись. Встал в дверях, скрестив руки — поза Наполеона перед важным сражением.
— Я тут с ребятами посчитал. Ты сидишь у меня на шее.
Вода из крана шумела, но я услышала каждое слово. Выключила кран. Вытерла руки полотенцем. Медленно повернулась.
— Арифметика, Оль. Простая арифметика. — Он ткнул пальцем в воздух. — Ипотеку плачу я? Я. Машину обслуживаю я? Я. Я тебя содержу. Полностью. Ты меня объедаешь — питайся сама! Коммуналку пополам. Продукты — каждый себе.
Я смотрела на него — на намечающуюся лысину, на живот, обтянутый свитером, который я подарила ему на Новый год. Мы женаты десять лет. Десять лет я управляла бюджетом так, чтобы он чувствовал себя кормильцем, даже когда в холодильнике было негусто.
— Хорошо, — сказала я.
Это слово его удивило. Он ждал криков, оправданий, слёз.
— Что «хорошо»?
— Я согласна.
Я открыла шкаф под раковиной, достала малярный скотч, оставшийся после ремонта, и молча наклеила жирную линию по середине холодильника.
— Справа — твоё. Слева — моё. Не перепутай.
Вадим хмыкнул, явно довольный тем, как легко прогнул «паразитку».
— Вот и отлично. Хоть накоплю на нормальную лодку.
Первую неделю он держался гоголем. Покупал сосиски по акции, ел с кетчупом, демонстративно причмокивал.
— Видишь? Двести рублей ужин. А ты вечно — мясо, овощи, транжира.
Я молча ела запечённую форель со спаржей. Запах рыбы с лимоном и розмарином плыл по кухне. Вадим косился в мою тарелку, сглатывал слюну. Гордость не позволяла признать, что сосиски уже встали поперёк горла.
Через две недели начался быт.
— Оль, порошок закончился. Сыпани своего.
— У нас раздельный бюджет, Вадим. Мой порошок для деликатных тканей стоит недёшево.
— Тебе жалко, что ли?!
— Справедливость. Ты же сам хотел.
Он ушёл, хлопнув дверью. Вечером я видела, как тёр воротник рубашки обмылком хозяйственного мыла. Рубашка была серой, несвежей. Раньше я следила, чтобы он выглядел «с иголочки» — должность начальника отдела обязывала. Теперь выглядел как человек, у которого дома проблемы. Коллеги уже начали коситься — город маленький.
Но самое интересное близилось в субботу.
Юбилей свекрови. Тамары Игоревны. Шестьдесят лет.
Обычно я начинала готовиться за неделю. Составляла меню, искала телятину по знакомым мясникам, заказывала икру, пекла три вида пирогов — потому что «Тамара Игоревна не ест покупное».
В среду Вадим спросил, не отрываясь от телефона:
— Ты там меню продумала? Мать придёт, тётка Люда с мужем, Сметкины. Человек десять будет.
— Я? — Я искренне удивилась. — Вадим, ты забыл? У нас раздельное питание. Твоя мама — твои гости. Я тут при чём?
Он побледнел.
— Ты с ума сошла? Это юбилей!
— Вот и организуй застолье. На свои деньги. Ты же теперь богатый, экономишь на мне.
— Я... я не успею! Я работаю!
— Я тоже работаю, Вадим. С восьми до пяти. Так что крутись сам.
Субботнее утро я провела в парикмахерской, потом в кафе — выпила кофе с круассаном, почитала книгу. Вернулась домой за полчаса до гостей.
В квартире пахло паникой и подгоревшим луком.
Вадим метался по кухне. На столе стояли пластиковые контейнеры из ближайшего супермаркета: слипшиеся салаты, нарезка колбасы, которая уже начала заветриваться, и курица-гриль, выглядевшая так, будто ушла из жизни своим ходом задолго до жарки.
— Помоги мне! — взмолился он. Спесь слетела. — Переложи хоть в тарелки!
— Салатницы на верхней полке. Твоей.
В дверь позвонили.
Тамара Игоревна вошла королевой. Укладка «башня», запах дорогих духов, новое платье с люрексом. За ней гуськом потянулась родня.
— Проходите, гости дорогие! — Вадим натянул улыбку, которая больше напоминала гримасу страдания.
Гости прошли в зал. И замерли.
Стол был накрыт чистой скатертью. А на ней сиротливо жались пластиковые контейнеры и та самая несчастная курица, которую Вадим даже не разрезал — просто плюхнул целиком на блюдо.
Ни холодца. Ни пирогов. Ни фирменного салата с языком.
— Это... что? — Тамара Игоревна остановилась, не дойдя до стула. Брови поползли вверх.
— Угощайтесь, мама. Вот, салатики… Курочка…
— Из пластика? — Тётка Люда хмыкнула громко. — Оля, ты чего, заболела? Или нас не ждали?
Все глаза повернулись ко мне.
Я сидела на диване, красивая, с укладкой, и спокойно листала журнал.
— Я здорова, Людмила Ивановна. Просто у нас с Вадимом теперь новая модель семьи. Европейская.
— Какая ещё модель? — ледяным тоном спросила свекровь.
— Раздельный бюджет. — Я встала. — Вадим посчитал, что я его объедаю. Что я паразит на его теле. Поэтому объявил: питайся сама. Вот я и питаюсь сама. А своих гостей он теперь кормит сам, на свои сэкономленные миллионы.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Вадик? — Свекровь повернулась к сыну. — Это правда?
— Мам, ну... — Он покраснел так, что уши стали бордовыми. — Я просто хотел оптимизировать расходы... Ипотека же...
— Ипотека, — повторила она тихо. Этот шёпот был страшнее крика. — Значит, ты посадил жену на «самообеспечение» и позвал мать на день рождения к шапочному разбору?
— Тамара, да там буквально... — подала голос тётка Люда и замолчала, посмотрев на курицу.
Муж Сметкина демонстративно изучал потолок.
Тамара Игоревна очень медленно обернулась ко мне.
— Оля.
— Да.
— Значит, всё это время — десять лет — ты вела дом. Готовила к каждому нашему приезду. Следила за его рубашками. И он решил, что ты — обуза.
Я молчала. Это был её разговор с сыном, не мой.
— Вадим, — она взяла сумочку, — проводи меня до машины.
— Мам, праздник же...
— Проводи.
Они вышли вдвоём. Гости деликатно переглянулись. Тётка Люда подошла ко мне, взяла за руку.
— Ты молодец, что не устроила скандал. Другая бы в слёзы.
— Мне плакать незачем, — ответила я. — Я просто согласилась с его условиями.
Через двадцать минут вернулся Вадим. Тихий. Красный. С видом человека, которого только что отчитали так, что до конца жизни не забудет.
Тамара Игоревна зашла следом. Огляделась, кивнула.
— Оля, я знаю тут хорошее кавказское место. Поедем все вместе, я угощаю. — Она посмотрела на сына. — А ты пока убери это безобразие со стола и подумай хорошенько. Завтра поговорим.
Вадим молча начал складывать пластиковые контейнеры обратно в пакет.
В ресторане Тамара Игоревна заказала хинкали, шашлык и бутылку хорошего вина. За столом было шумно и весело. Именинница смеялась, гости перебивали друг друга историями.
Домой я вернулась поздно. Вадим не спал, сидел на кухне с чаем.
— Ты могла бы предупредить, — сказал он.
— Ты предупредил меня, что я обуза. Я согласилась с твоими условиями.
— Это разные вещи.
— Нет, Вадим. Это одна и та же вещь. Просто когда ты это говорил, тебе казалось, что ты умный. А когда стол стоял пустым — оказалось, что нет.
Он молчал.
— Мама сказала, что я идиот.
— Мама умная женщина.
Скотч с холодильника я сняла на следующее утро.
Не потому что он попросил — он не просил. Просто потому что я устала смотреть на эту нелепую полоску. Она напоминала мне о том, каким он умеет быть — и о том, что иногда людям нужно увидеть последствия своих слов прежде, чем они поймут, что сказали.
Разговор был долгим. Честным. Без красивых слов.
Вадим так и не нашёл денег на лодку — но нашёл деньги на нормальный стиральный порошок.
Это, пожалуй, важнее.