Вика собиралась сказать сестре только про развод. Про беременную секретаршу и про то, что Юля тогда всё-таки не ошиблась. Но потом пришлось сказать ещё кое-что. Про нового заведующего.

— Мы разводимся.

Юля подняла голову от журнала. Пауза. Потом — короткий взгляд сестре в глаза, и Вика пояснила, не дожидаясь вопроса:

— От него секретарша беременна.

— Во дела… — Юля ошарашенно вытаращила глаза. — Значит, я тогда всё-таки поймала их на горяченьком?

— Типа того, — устало ответила Вика, осматривая царапину на руке — об угол стола зацепилась, не заметила когда.

Юля могла бы сказать «я же говорила». Не сказала. Просто потянулась к сестре, накрыла ладонью её запястье.

Сидели молча. В ординаторской тихо гудел холодильник. За дверью кто-то прошёл по коридору — каблуки, быстро, не остановился.

— А кто новый заведующий? — спросила Юля. — Из ваших или левый кто-то?

Виктория на секунду замерла. Будто ей самой до сих пор было трудно это произносить.

— Роман Громов.

— Тот самый?! — Юля подалась вперёд. — Твой Роман?!

— Никакой он не мой уже сто лет, — нервно выпалила Вика. — Но да. Это он.

Юля откинулась на спинку стула и долго смотрела на сестру. Вика не смотрела в ответ — смотрела в окно, на серый ноябрьский двор больницы, на голые деревья, на мокрый асфальт.

Роман Громов.

Пятнадцать лет назад они учились на одном курсе. Потом — ординатура, его в Москву, она осталась здесь. Расстались легко, как тогда казалось. Без скандалов, без обид. Просто жизнь разошлась, и всё. Она даже помнила, как думала тогда: хорошо, что без боли.

Только потом долго не могла слушать одну конкретную песню в машине. Не могла и всё.

— Он знает, что ты здесь работаешь? — тихо спросила Юля.

— Не знаю. Наверное. Отдел кадров мог предупредить.

— А ты сама с ним говорила?

— Нет. Его представили на совещании три дня назад. Я… — Вика запнулась. — Я вышла покурить. У меня ж стаж некурящей восемь лет, представляешь? За три дня.

Юля тихо засмеялась. Вика тоже — вдруг, коротко, немного истерично — и это было лучше, чем плакать.

— Вик, — сестра стала серьёзной. — Ты как вообще?

— Нормально, — машинально ответила та. Потом подумала. — Не знаю. Развод — это странно, понимаешь? Ты живёшь с человеком восемь лет, ты думала, что знаешь его. А оказывается, не знала. Ты думала, что у вас всё хорошо — просто немного тихо, немного по привычке. А оказывается, он всё это время… — Она не договорила.

— Ты его любила?

Вика посмотрела на царапину на руке.

— Я думала, что да. Сейчас думаю — может, я просто привыкла к нему. Как к расписанию. Как к тому, что кофе утром стоит уже на столе.

Роман Громов появился в дверях ординаторской на следующий день в начале девятого.

Вика стояла спиной, перебирала истории болезней. Услышала голос — и узнала сразу, хотя пятнадцать лет — срок немалый. Голос чуть погрубел, стал увереннее. Но интонация та же.

— Доброе утро. Можно на минуту?

Она обернулась.

Он почти не изменился. Виски чуть светлее. Морщины у глаз, которых не было тогда. Смотрел на неё — спокойно, серьёзно, без театра.

— Доброе утро, Роман Сергеевич, — сказала Вика ровно.

— Виктория, — он кивнул. — Ты знала, что я приду?

— На совещании объявили.

— Я имею в виду — сюда. В это отделение.

— Догадывалась. Мы тут единственные хирурги по профилю.

Он помолчал. Потом сказал просто:

— Я хочу, чтобы ты знала: я не просил это место, чтобы — не знаю — что-то доказать или вернуть. Мне предложили. Я согласился, потому что работа хорошая.

— Я не думала иначе, — ответила Вика.

— Всё равно хотел сказать.

Коллеги делали вид, что очень заняты своими бумагами.

— Роман Сергеевич, — Вика сложила руки, — я профессионал. Вы профессионал. Мы взрослые люди. Всё будет нормально.

Он посмотрел на неё. Что-то мелькнуло в глазах — не жалость, не сентиментальность. Что-то тихое, узнаваемое.

— Ты сейчас на дежурстве до скольких?

— До восьми вечера.

— Я тоже. — Пауза. — Если захочешь выпить кофе — не как подчинённая с начальником, а просто как два человека, которые когда-то знали друг друга — скажи.

Он ушёл. Юля, которая зашла ровно в этот момент и всё слышала, бесшумно закрыла за ним дверь и повернулась к сестре с выражением человека, у которого очень много вопросов, но он сдерживается.

— Не говори ничего, — сказала Вика.

— Я ничего и не говорю.

— Вот и отлично.

Кофе они всё-таки выпили.

В половину девятого вечера, когда все уже разошлись, и в ординаторской горела только одна лампа, и за окном шёл первый снег. Говорили долго — сначала про работу, про отделение, про сложный случай, который поступил утром. Потом про институт, про общих знакомых, кто где теперь. Потом — тише.

— Ты счастлива была? — спросил он.

— Я думала, что да, — ответила Вика. Второй раз за два дня она произносила эту фразу. — Наверное, отвечать на этот вопрос честно я научилась только сейчас.

— Это не так плохо — в сорок.

— В тридцать восемь, — поправила она.

— В тридцать восемь, — согласился он, и в первый раз за весь разговор чуть улыбнулся.

За окном падал снег. Вика смотрела на него и думала о том, что жизнь устроена странно. Восемь лет — и всё рухнуло за один разговор про секретаршу. Пятнадцать лет — и вот он сидит напротив, как будто времени и не было.

И странно не то, что это страшно. Странно, что это — совсем не страшно.

— Ну, — сказала она наконец, вставая. — Завтра в семь планёрка.

— В семь, — подтвердил он.

— Спокойной ночи, Роман Сергеевич.

— Спокойной ночи, Вика.

Она вышла в коридор. Снаружи было холодно, тихо, и снег лежал на подоконнике тонким белым слоем — первый за сезон, совсем лёгкий.

Вика шла к машине и думала: жизнь сломалась. Это правда. Но сломалась она в том месте, где давно уже была трещина. А значит — это не конец. Это просто место, откуда начинают заново.