Живот рос, а довольный внук продолжал каждый вечер перед сном подсыпать 60-летней бабушке это в чай. Он думал никто не заметит. Врачи в роддоме сделали тест и побледнели от результата...
— Ну вот и остались мы с тобой совсем одни, Кирюшенька. Мальчик ты мой драгоценный, единственный на всём белом свете. Ты не переживай, я для тебя всё сделаю. Ты у меня лучше всех будешь. Завтра же пойду опеку над тобой оформлять, чтобы тебя, не дай бог, не забрали — всякое ведь может случиться. А ты дома в это время посидишь, из школы я тебя отпросила. Такое горе, боже мой… Тебе и учителя, и ребята сочувствуют. Но со временем всё обязательно станет легче, — приговаривала Антонина Васильевна, крепко прижимая к себе внука и поглаживая его по голове.
Кирилл рос, но в глубине души так и оставался тем самым маленьким мальчиком, потерявшим родителей. Эта трагедия подарила ему право на особое отношение, чем он научился умело пользоваться. Все вокруг жалели его: бабушка была готова отдать последнее, а учителя в школе намеренно завышали оценки и снисходительно относились к прогулам и опозданиям. А как иначе? Ребёнок мать потерял, никому такого не пожелаешь. Да и учиться в полную силу он якобы не мог — часто болел.
На протяжении долгих лет Антонина Васильевна во всём потакала внуку. У неё ведь никого, кроме него, не осталось: единственная дочь погибла в той чудовищной аварии. События тех дней женщина до сих пор вспоминала с содроганием. Она не могла смириться с тем, что судьба обошлась с ней и Кирюшей так жестоко. За какие грехи три пьяных идиота оставили ребёнка сиротой?
Прошло много лет, но Антонина Васильевна всё так же продолжала по ночам ронять горькие слёзы в подушку. Она со страхом представляла время, когда Кирилл начнёт жить самостоятельно, а она останется совсем одна. В глубине души она надеялась, что этого никогда не произойдёт. Кирюша был тихим домашним мальчиком: никуда не ходил, почти ни с кем не общался. Откуда бы взяться невесте?
Однако «невеста» нарисовалась на горизонте, что сильно огорчило Антонину Васильевну. Ирину она считала совершенно неподходящей парой для внука: наглая, напористая, требовательная. Девушка слишком многого хотела от жизни и совершенно этого не скрывала. А Кирюша только «развешивал уши» и поддакивал. Бабушка понимала: внук никогда не сможет дать Ирине то, о чём она мечтает. А значит, рано или поздно она разобьёт ему сердце.
— Как же ты сам не понимаешь, что эта Ирина тебе не пара! — причитала Антонина Васильевна, хватаясь за голову и пытаясь вразумить внука. — Посмотри на неё, типичная акула. Ей палец в рот не клади — руку оттяпает и не подавится. Тебе нужна простая, хорошая девочка с открытой душой, а не эта хищница. Что ты в ней нашёл? Ладно бы красавица была, а то ни кожи, ни рожи. Она в тебя мёртвой хваткой вцепилась, потому что понимает: больше никому не нужна. Расстанься с ней, пока не поздно!
Но Кирилл и не думал прислушиваться. Он был по уши влюблён. Хотя в Ирине и правда не было ничего выдающегося: обыкновенная девушка среднего роста, щупленькая, без особых талантов. Только такой неискушённый женским вниманием человек, как Кирилл, мог поддаться её чарам. Это случайное знакомство перевернуло его жизнь. В кои-то веки им всерьёз увлеклась девушка, и он не мог позволить бабушке всё разрушить.
На помощь молодому человеку пришёл сосед, Семён Семёнович — одинокий стареющий мужчина, которому давно не хватало общения. Он не скрывал симпатии к Антонине Васильевне: то пакеты поможет донести, то на чай напросится. Всё шло к тому, что он начнёт официально ухаживать за ней. Кирилл намекнул на это бабушке, но та лишь рассмеялась:
— О чём ты говоришь, Кирюша? Какие в моём возрасте романы? Пора о душе думать. Семён человек хороший, но мы оба слишком стары для чувств. Всему своё время, и наше давно истекло.
— Зря ты так, — вздохнул Кирилл. — Ты у меня ещё женщина хоть куда, молодым фору дашь!
— Да если бы… — поморщилась Антонина Васильевна от боли в колене. — Здоровья совсем нет, разваливаюсь потихоньку.
Кирилл улыбнулся:
— Наговариваешь на себя. Вон Семён Семёнович на пять лет тебя старше, а дряхлым дедом себя не считает. Бегает по утрам, спортом занимается, в поликлинику не ходит. Возьми с него пример, начни хотя бы гулять. Увидишь, как настроение поднимется.
— Ты издеваться вздумал? — прищурилась бабушка. — Какая беготня? Я через два метра лягу. Или ты смерти моей хочешь, чтобы притащить свою Ирку в квартиру и жить тут припеваючи?
— Как ты можешь! — обиделся Кирилл. — Я о твоём здоровье пекусь, а ты всё про смерть. Люди в твоём возрасте ведут активный образ жизни, тем более Семён Семёнович давно предлагал составить компанию.
Антонина Васильевна примирительно улыбнулась:
— Ладно, внучок, не дуйся как мышь на крупу. Я же пошутила. А насчёт прогулок подумаю. Тем более Семён мне уже и кроссовки купил.
В каждой шутке была доля правды. Антонина Васильевна попала в точку: Кирилл действительно надеялся, что бабушка переедет к соседу, освободив им с Ириной жилплощадь. Сама она покидать свою крепость не собиралась, хотя Семён Семёнович часто намекал:
— Ну сколько можно его контролировать? Кирилл уже взрослый мальчик, пусть сам решает, как жить.
— Он-то решит! — ворчала Антонина. — Уже связался с проходимкой. Она только и ждёт, как бы в мою квартиру запрыгнуть. Не допущу!
— Успокойся, — мягко говорил Семён. — Поженятся, детей народят, будем внуков нянчить. Мне вот Бог детей не дал, живу бобылём. Страшно это — остаться на старости лет одному. Иногда снится, что умираю, а скорую вызвать некому.
— Ну что ты такое говоришь, Семён? — удивлялась Антонина. — У тебя есть мы. Мы всегда рядом. Давай лучше чаю с мятой попьём и пойдём погуляем. Я уже привыкла к нашим прогулкам.
Через месяц Семён Семёнович предложил Антонине Васильевне переехать к нему.
— Что ты сомневаешься? Нам вдвоём хорошо будет. Пусть Кирилл поживёт с Ириной. На квартиру она прав не имеет, а за это время он, может, и поймёт, что она ему не пара. Мы же рядом будем, всё у нас на глазах.
Бабушка сдалась:
— Ладно, уговорил. Под одной крышей с внуком и правда стало тяжко. Злится он на меня, говорит, личную жизнь разрушаю. А я ведь просто предостеречь хочу.
— Он должен сам всё осознать, — улыбнулся Семён. — Пока ты запрещаешь, он будет сопротивляться. Оставь их в покое, и всё разрешится само собой.
На следующий день Антонина Васильевна начала собирать вещи. Кирилл, увидев чемоданы, просиял:
— Переезжаешь? Всё-таки приняла предложение Семёна Семёновича?
— Я ещё ничего не решила! — отмахнулась бабушка. — Но пожить вы здесь можете. Только учти: никакого бардака. Буду каждый день приходить с проверкой. Если увижу, что твоя Ирка ленится — сразу укажу ей на дверь. Понял?
— Понял, бабуль. Всё будет в лучшем виде. Ира — прекрасная хозяйка, вы ещё подружитесь.
Антонина Васильевна только фыркнула. Она считала это «актом доброй воли», чтобы держать молодых под присмотром. Однако Ирина радости Кирилла не разделила:
— Твоя бабушка будет жить за стенкой и контролировать каждый шаг? Это же невыносимо!
— Согласен, — кивнул Кирилл. — Но снимать жильё нам не на что. А тут — просторная трёхкомнатная квартира. Нам будет уютно.
Ирина вынуждена была согласиться. Жизнь под присмотром «свекрови» была всё же лучше, чем в грязной коммуналке с пьяными соседями, где она ютилась раньше. Она мечтала закрепиться в этой квартире, надеясь, что со временем Кирилл станет её полным собственником.
Едва переехав, она завела речь о свадьбе. Но Кирилл, не привыкший принимать решения, вдруг пошёл на попятную. Он боялся окончательно разругаться с бабушкой.
— Давай не будем торопиться, — увиливал он. — Денег на торжество нет, бабушка ни копейки не даст. А я хочу пышную свадьбу, пир на весь мир!
— И где мы возьмём такие деньги? Копить — это долго, — хмурилась Ирина.
— Подождём немного. Бабушка сменит гнев на милость, у неё есть накопления. Я попозже с ней поговорю.
Ирине пришлось терпеть. Ежедневные визиты Антонины Васильевны превратились в пытку. Та критиковала всё: от пыли на полках до того, как Ирина фарширует курицу.
— Ну кто так готовит? Кирюша не любит с рисом, он ест только картошку! Иди отсюда, только кухню загадишь, я сама всё сделаю.
Ирина негодовала, но Кирилл не спешил её защищать:
— Ну пусть ходит, это её квартира. Зачем нам скандалы? Просто не обращай внимания. Она мне как мать, я не могу ей перечить.
На самом деле Кирилл просто ждал, когда ситуация разрешится естественным путём. Здоровье бабушки в последнее время стало подводить: кружилась голова, темнело в глазах.
— Это сосуды, — жаловалась Антонина Васильевна Семёну. — На кухне жарко, вот и поплохело. Полежу — и пройдёт.
Но лучше не становилось. В конце концов Семён Семёнович настоял на визите к врачу:
— В нашем возрасте со здоровьем не шутят. Завтра идём к моему знакомому доктору, я уже договорился.
— Оперативно ты… — прокряхтела женщина. — Ладно, уговорил. Давно надо было обследоваться, а то в семье чёрт знает что творится из-за этой Ирки.
— Успокойся, дорогая. Обследуешься, если надо — подлечим. Медицина сейчас сильная.
Однако то, что Антонина Васильевна услышала после обследования, повергло её в полный шок. Такого поворота событий она никак не ожидала.
— Вы беременны, — произнесла врач, глядя то на результаты анализа, то на шестидесятилетнюю пациентку. — Предварительный срок — около двадцати недель.
Антонина Васильевна несколько секунд сидела неподвижно. Потом нервно рассмеялась.
— Доктор, вы карточки перепутали. У меня климакс двенадцать лет назад начался. Какая беременность? От святого духа?
Семён Семёнович, стоявший у окна, покраснел до самых ушей.
— Мы… живём вместе, конечно, но ничего такого, — поспешно пробормотал он. — То есть я не в том смысле… У нас отношения уважительные.
— Да помолчи ты! — оборвала его Антонина. — Ещё не хватало оправдываться.
Врач не улыбнулась.
— Анализ крови на хорионический гонадотропин положительный. Причём показатель очень высокий. Живот увеличен, молочные железы набухшие, присутствует тошнота, головокружение. Формально картина действительно напоминает беременность.
— Формально? — ухватилась Антонина Васильевна. — Значит, не беременна?
— Нам нужно сделать ультразвуковое исследование. Сегодня же. Я дам направление в перинатальный центр: там оборудование точнее.
Через час Антонина Васильевна лежала на кушетке в кабинете ультразвуковой диагностики. Молодая врач водила датчиком по её животу и всё сильнее хмурилась. Потом позвала заведующую. Та долго молчала, увеличивала изображение, меняла угол, просила женщину повернуться на бок.
— Ну что вы там увидели? — не выдержала Антонина. — Ребёнок хоть на меня похож?
Заведующая не ответила на шутку.
— Плодного яйца нет. Матка не увеличена. Беременности нет.
Антонина облегчённо выдохнула.
— Я так и знала. Значит, ваш анализ наврал.
— Анализ не врёт, — тихо сказала заведующая. — У вас в брюшной полости крупное образование. По предварительной оценке, оно исходит из правого яичника. Размер больше двадцати сантиметров. Некоторые опухоли способны вырабатывать гормон, который определяется тестом как беременность.
Семён побледнел.
— Опухоль? Злокачественная?
— Пока неизвестно. Потребуются дополнительные исследования и операция. Но откладывать нельзя.
Антонина Васильевна поднялась с кушетки, придерживая тяжёлый живот. Все последние месяцы она считала, что просто поправилась. Кирилл смеялся, говорил, что Семён хорошо кормит, а она ещё злилась на себя за распущенность. Купила свободное платье, перестала смотреться в зеркало. Даже когда живот стал плотным и округлым, убеждала себя, что в её возрасте тело меняется непредсказуемо.
Теперь же внутри неё росло нечто чужое.
— Я умру? — спросила она без всякого выражения.
— Мы не можем отвечать до биопсии, — сказала заведующая. — Но есть ещё один момент. Анализы крови выглядят необычно. Печёночные показатели нарушены, сахар сильно повышен, давление скачет. Вы принимаете гормональные препараты?
— Только таблетки от давления и коленей.
— Какие именно?
Антонина перечислила названия. Врач покачала головой.
— Они не должны давать такую картину. Вы ничего не пьёте для омоложения, похудения, суставов? Может быть, капли, порошки, травяные сборы?
— Ничего. Семён иногда заваривает шиповник, а Кирюша каждый вечер приносит мне чай с мятой.
При имени внука она неожиданно замолчала.
Почти каждый вечер Кирилл действительно заходил к ним. Приносил продукты, расспрашивал о здоровье, демонстративно мирился с бабушкой. Иногда приходил один, иногда с Ириной. Чай готовил сам, уверяя, что Антонине вредно лишний раз стоять у плиты.
— Ты отдыхай, бабуль, — говорил он ласково. — Я всё сделаю.
Чай в последние недели стал горчить. Антонина жаловалась, но Кирилл объяснял это новой мятой.
— Лечебная, аптечная. Горькое всегда полезное.
Она пила, потому что хотела верить: внук наконец повзрослел и заботится о ней.
— Что-то вспомнили? — спросила врач.
— Нет. Ничего.
Антонина не смогла произнести вслух страшную догадку. Даже сама мысль о Кирилле казалась предательством.
Её положили в отделение гинекологической онкологии. Семён остался оформлять документы, а она попросила телефон и набрала внука.
— Кирюша, приезжай ко мне.
— А что случилось? — в его голосе промелькнуло напряжение.
— В больницу положили.
— В какую?
— В областной перинатальный центр.
На том конце повисла тишина.
— В роддом, что ли? — наконец засмеялся Кирилл. — Бабуль, ты там рожать собралась?
— Приезжай, говорю.
— Сегодня не получится. У нас с Ирой дела. Завтра загляну.
— А вечером чай мне кто приготовит?
Кирилл снова замолчал, но быстро взял себя в руки.
— Семён Семёнович приготовит.
— Твой чай особенный. После него я сразу засыпаю.
— Ну и хорошо. Сон полезен.
Антонина Васильевна отключила телефон. Её ладонь дрожала.
Вечером в палату вошёл Семён. Он принёс халат, тапочки, зубную щётку и контейнер с домашними котлетами.
— Врачи сказали, завтра будут делать томографию, — сообщил он. — Потом решат насчёт операции.
— Сёма, ты замечал, что Кирилл что-то подсыпает мне в чай?
Он поставил пакет на тумбочку слишком резко.
— Что?
— Не притворяйся глухим. Ты всегда сидел напротив. Чай у меня был мутный, с осадком.
Семён отвёл глаза.
— Я думал, это таблетки твои.
— Таблетки я принимаю утром. А вечером Кирилл приносил кружку уже готовую. Тебе наливал из чайника, мне — отдельно.
— Почему ты раньше молчала?
— Потому что он мой внук.
— И что? Родство превращает яд в сахар?
Антонина вздрогнула.
— Не смей так говорить. Мы ещё ничего не знаем.
— Я видел однажды, — признался Семён. — Недели три назад. Зашёл на кухню, а Кирилл стоял спиной и что-то высыпал из маленького пакетика в твою кружку. Увидел меня — сказал, что это средство для суставов. Я поверил.
— Почему мне не сказал?
— Ты бы опять обвинила меня, что настраиваю тебя против мальчика.
Слово «мальчика» прозвучало почти издевательски. Кириллу исполнилось двадцать восемь, но для бабушки он так и остался ребёнком, которого нужно защищать от мира.
Наутро врачи взяли кровь на расширенный токсикологический анализ. Заведующая отделением, Вера Павловна, объяснила, что некоторые препараты способны подавлять иммунитет, нарушать обмен веществ и ускорять рост уже существующего образования.
— То есть кто-то мог специально кормить меня лекарствами, чтобы опухоль росла? — спросила Антонина.
— Мы пока не утверждаем, что это делалось специально. Возможно, вы принимали средство, не зная о побочных эффектах.
— Я ничего не принимала.
— Тогда придётся искать источник.
Кирилл появился только после обеда. Принёс виноград, дешёвые конфеты и букет увядших хризантем. Увидев Семёна, нахмурился.
— А он здесь зачем?
— Я не «он», — ответил сосед. — Я человек, который привёз твою бабушку в больницу.
— Спасибо, дальше мы сами.
Антонина смотрела на внука внимательно, будто впервые. Раньше она видела в нём черты погибшей дочери: тот же высокий лоб, светлые ресницы, ямочку на подбородке. Теперь перед ней стоял взрослый мужчина с бегающим взглядом и искусственно обиженным выражением лица.
— Что врачи сказали? — спросил Кирилл.
— Беременна я.
Виноградный пакет выскользнул у него из рук.
— Что?
— Пятый месяц. Представляешь? Родится тебе дядя.
Семён не выдержал и отвернулся.
Кирилл смотрел на бабушку, приоткрыв рот.
— Ты шутишь?
— А что тебя так испугало?
— Я не испугался. Просто это невозможно.
— Врачи тоже удивились. Сделали тест — положительный. Теперь разбираются.
Кирилл облизнул пересохшие губы.
— Может, у тебя рак?
Антонина вздрогнула. Он произнёс это слишком быстро. Не спросил, не предположил — будто знал.
— Откуда такая мысль?
— В интернете читал. Бывают опухоли, которые дают положительный тест.
— Когда успел прочитать? Я тебе только сейчас сказала.
Кирилл замер.
— Да давно где-то видел.
В палате стало тихо. Даже Семён перестал шуршать пакетами.
Антонина Васильевна медленно поднялась с кровати.
— Что ты давал мне по вечерам?
— Ничего.
— Я видела осадок.
— Витамины.
— Какие?
— Обычные.
— Название скажи.
— Не помню.
Она подошла ближе.
— Кирюша, посмотри мне в глаза.
Он не посмотрел.
И тогда Антонина впервые в жизни ударила внука. Ладонь сама взметнулась и хлестнула его по щеке. Удар получился слабым, старушечьим, но Кирилл отшатнулся так, словно его толкнули.
— Ты с ума сошла! — выкрикнул он.
— Что ты мне подсыпал?
— Ничего!
— Уходи, — сказал Семён, делая шаг вперёд.
— Не лезь! Она моя бабушка!
— Именно поэтому ты мог беспрепятственно травить её?
Кирилл схватил куртку.
— Вы оба ненормальные. Я вообще больше не приду. Подыхайте здесь вдвоём!
Он выскочил из палаты, едва не столкнувшись в дверях с медсестрой.
Антонина Васильевна медленно села на кровать.
— Он не хотел так сказать, — прошептала она. — Расстроился просто.
Семён закрыл лицо руками.
— Тоня, да сколько можно его оправдывать?
— Я его вырастила.
— Ты не вырастила. Ты спрятала его от каждого последствия. Это не одно и то же.
Она отвернулась к стене.
Вечером пришли результаты токсикологии. В крови обнаружили высокую концентрацию дексаметазона — сильного гормонального препарата. При длительном бесконтрольном приёме он мог вызвать увеличение веса преимущественно в области живота, отёки, слабость, скачки сахара, подавление иммунитета и смазанную клиническую картину болезни.
— Но от него опухоль появилась? — спросила Антонина.
— Нет, — ответила Вера Павловна. — Образование возникло независимо. Однако препарат мог маскировать боль и воспаление. Кроме того, из-за него ваш организм стал хуже сопротивляться. Судя по анализам, вы получали значительные дозы не меньше трёх месяцев.
Трёх месяцев.
Именно столько Кирилл жил в её квартире с Ириной.
— А зачем ему это? — прошептала Антонина. — Если хотел убить, почему не дал яд?
— Возможно, не хотел убивать, — осторожно сказала врач. — Возможно, хотел сделать вас зависимой, ослабить, добиться госпитализации или признания недееспособной. Это уже должна выяснять полиция.
— Полиция здесь ни при чём.
— Антонина Васильевна, речь идёт о систематическом введении сильнодействующего препарата без вашего ведома.
— Это мой внук.
— Тем более.
Антонина отказалась писать заявление. Заведующая предупредила, что больница всё равно обязана сообщить о возможном преступлении. Женщина плакала, требовала никого не вызывать, клялась, что произошла ошибка.
Семён молча вышел из палаты.
Через час он вернулся с прозрачным пакетиком. Внутри лежала маленькая пластиковая баночка без этикетки.
— Нашёл у нас дома, — сказал он. — За диваном, куда Кирилл обычно куртку бросал.
На дне оставался белый порошок.
— Отдай мне.
— Нет.
— Сёма, прошу.
— Чтобы ты выбросила?
Она не ответила.
— Я уже передал фотографию врачу, — продолжил он. — Банку заберёт полиция.
Антонина посмотрела на него с ненавистью.
— Предатель.
Семён побледнел, но не отступил.
— Пусть. Зато живой предатель рядом лучше, чем любимый убийца за стеной.
Операцию назначили через два дня. Перед ней врачи решили провести ещё одно исследование — генетический анализ опухоли. Результат пришёл уже после вмешательства.
Операция длилась почти пять часов. Огромное образование удалили вместе с правым яичником. Оно оказалось редкой гормонально активной опухолью, и, к счастью, метастазов не обнаружили.
Когда Антонина пришла в себя, рядом сидел Семён. Он держал её руку обеими ладонями и шептал что-то бессвязное.
— Кирилл приходил? — первым делом спросила она.
Семён опустил глаза.
— Нет.
— Не говори ему пока про операцию. Он испугается.
— Тоня…
— Пообещай.
— Он уже знает.
— Откуда?
— Ирина звонила в отделение.
На следующий день в палату вошли двое полицейских. Антонина попыталась выставить их, но сил спорить не было. Один из них, молодой капитан, положил на тумбочку распечатанные фотографии.
На первой Кирилл стоял у аптечного пункта. На второй получал небольшой пакет от мужчины в медицинском халате. На третьей была переписка с неизвестным собеседником.
«Сколько надо давать, чтобы она стала слабая и толстая?»
«По половине таблетки сначала. Потом можно увеличить».
«А память ухудшится?»
«При долгом применении может. Сахар, давление, психика — всё поплывёт».
«Главное, чтобы дурой признали. Квартира на ней».
Антонина закрыла глаза.
— Это подделка.
— Экспертиза телефона подтвердит, — сказал капитан. — Препарат ему доставал бывший санитар частной клиники. Его уже задержали.
— Кирилл не мог.
— Он признался, что давал вам лекарство. Утверждает, будто хотел улучшить аппетит и снять боль в суставах.
— Вот видите!
— Но в переписке обсуждается оформление опеки над вами и последующая продажа квартиры.
Антонина посмотрела на последнюю фотографию.
Там были сообщения Ирины.
«Ты опять мало насыпал. Она сегодня полдня по магазинам ходила».
«Не торопи, заметит».
«Когда живот вырастет ещё, повезём к психиатру. Скажем, думает, что беременна».
«А если врачи найдут опухоль?»
«У неё всё равно давно что-то там болит. Спишут на болезнь».
Антонина провела рукой по шву под одеялом.
Так вот почему Кирилл постоянно спрашивал, не кажется ли ей, что внутри кто-то шевелится. Она принимала это за дурацкую шутку. А однажды, когда пожаловалась на тяжесть в животе, он улыбнулся и сказал:
«Может, ты беременная, бабуль? Представляешь, как все удивятся».
Он заранее готовил её к мысли, которая должна была сделать женщину смешной и безумной.
— Где он? — спросила она.
— Пока отпущен под подписку о невыезде. Следствие продолжается.
— А Ирина?
— Утверждает, что переписывалась с ним несерьёзно и ничего не знала.
Полицейские ушли. Антонина лежала, глядя в потолок.
Вечером пришла Ирина. Без макияжа, с заплаканным лицом, в старом пуховике.
— Не прогоняйте меня, — попросила она. — Я всё объясню.
— Говори.
— Это Кирилл придумал. Я сначала не знала, что он даёт вам таблетки. Он сказал, что лекарство безопасное, просто вызывает слабость. Мы хотели, чтобы вы перестали каждый день приходить и контролировать нас.
— И стали недееспособной?
— Я была против!
— В переписке ты советовала увеличить дозу.
Ирина опустилась на стул.
— Я злилась. Вы унижали меня, называли проходимкой, хозяйничали в доме, проверяли бельё, заглядывали в шкафы. Я хотела, чтобы вы исчезли из нашей жизни.
— Исчезли куда?
— Не умерли! Просто… в больницу, в пансионат. Куда-нибудь.
— А квартира?
Ирина заплакала.
— У меня никогда не было нормального дома. Мать пила, отец сидел, потом коммуналка. Когда я впервые вошла в вашу квартиру, увидела отдельную ванную, большую кухню, чистые обои… Я подумала, что наконец смогу жить как человек.
— Поэтому решила отобрать чужое?
— Вы всё равно когда-нибудь оставили бы квартиру Кириллу!
— Когда-нибудь. После моей смерти.
Ирина вскинула голову.
— Он говорил, вы долго не проживёте. Что у вас сердце, давление, суставы. Что вы сами постоянно говорите о смерти.
Антонина вспомнила, сколько раз повторяла при внуке: «Вот помру — квартира твоя», «Недолго мне осталось», «Только ради тебя живу».
Она растила его наследником собственной смерти. С детства внушала, что весь мир ему должен за пережитое горе. Прощала ложь, лень, жестокость, списывая всё на потерю родителей. Решала за него проблемы, унижала учителей, если те ставили низкие оценки, давала деньги после каждой неудачи, обвиняла всех его девушек.
Она думала, что любит.
На самом деле годами учила его: достаточно пожаловаться — и чужие границы исчезнут.
— Уходи, Ирина, — сказала Антонина.
— Вы напишете заявление?
— Больница уже написала.
— Пожалуйста, заберите! Кирилла посадят!
— Ты боишься за него?
Ирина вытерла щёки.
— За себя. Он во всём обвиняет меня.
Антонина усмехнулась.
— Значит, вы всё-таки подходите друг другу. Каждый любит себя и ищет виноватого рядом.
После выписки Антонина вернулась не к Семёну, а в собственную квартиру. Кирилл уже съехал. Он забрал телевизор, ноутбук, микроволновую печь и даже старые серебряные ложки, оставшиеся от её матери.
На кухонном столе лежала записка:
«Раз ты выбрала чужого мужика вместо родного внука, больше меня не ищи».
Антонина прочитала её дважды, затем аккуратно сложила и убрала в ящик.
Семён молча менял замки.
— Надо было сразу переписать квартиру на него, — сказала она. — Тогда ничего бы не случилось.
— Тогда он продал бы её и выставил тебя на улицу раньше.
— Не выставил бы.
Семён перестал крутить отвёртку.
— Тоня, ты только что едва не умерла из-за него. Что ещё он должен сделать, чтобы ты перестала придумывать ему добрые намерения?
Она закрыла лицо ладонями.
— Я дочь не уберегла. Хотела хотя бы её сына спасти.
— От чего?
— От одиночества. От боли. От жизни, где никто не пожалеет.
— А надо было спасать его от безнаказанности.
Эти слова ранили сильнее обвинений.
Суд начался через семь месяцев. К тому времени Антонина прошла лечение, похудела, снова научилась подниматься по лестнице без одышки. Живот исчез, лицо стало прежним, только волосы после терапии заметно поредели.
Кирилл сидел за стеклом и не смотрел на неё. Ирина заключила сделку со следствием и дала показания. Выяснилось, что план признать бабушку недееспособной Кирилл придумал задолго до переезда. Семёна он специально подталкивал к ухаживаниям, надеясь освободить квартиру. Когда Антонина продолжила приходить с проверками, решил ускорить события.
Он раздобыл дексаметазон, измельчал таблетки и каждый вечер добавлял порошок в чай. Чтобы бабушка не почувствовала горечь, подмешивал мятные капли и сахар. Довольным он выглядел потому, что видел результат: лицо женщины округлялось, живот рос, походка становилась неуверенной, память временами подводила.
Кирилл собирался вызвать психиатра после того, как Антонина сама заговорит о беременности. Он даже записывал на телефон их разговоры и специально задавал наводящие вопросы.
Опухоль разрушила его замысел. Именно она дала положительный тест и заставила врачей провести полное обследование.
На суде Кирилл наконец посмотрел на бабушку.
— Ты сама виновата, — сказал он. — Всю жизнь лезла в мои дела. Не дала нормально жить. Иру оскорбляла. Каждый день напоминала, что квартира твоя. Я просто хотел получить то, что всё равно должно было стать моим.
Антонина Васильевна встала.
В зале стало тихо.
— Я виновата, Кирилл, — произнесла она. — Но не в том, в чём ты меня обвиняешь. Я виновата, что называла любовью своё желание оградить тебя от любого ответа за поступки. Ты разбил в школе окно — я обвинила дворника. Ты украл деньги у одноклассника — я сказала, что тебя подставили. Ты бросил институт — я пожалела твоё здоровье. Ты не хотел работать — я содержала тебя. Ты лгал — я находила оправдание. Я думала, что мир обязан быть добрым к сироте. И не заметила, как сирота вырос, а привычка требовать жалости осталась.
Кирилл усмехнулся.
— Решила хорошей перед судом стать?
— Нет. Хорошей я была слишком долго. Теперь хочу быть честной.
Она подала судье заявление. В нём отказывалась просить о снисхождении.
Кирилл вскочил.
— Бабушка!
В этом крике впервые за много месяцев прозвучал тот маленький мальчик, которого она когда-то прижимала к груди после похорон дочери.
Антонина пошатнулась. Семён, сидевший позади, протянул руку, но она удержалась сама.
— Ты же обещала, что всё для меня сделаешь! — выкрикнул Кирилл.
— Сделаю, — ответила она. — Позволю тебе впервые получить то, что ты заслужил.
Кирилла приговорили к реальному сроку. Ирина получила условное наказание за пособничество. Санитар, продававший препараты, тоже оказался на скамье подсудимых.
После суда Антонина долго стояла на ступенях, вдыхая холодный воздух. Семён набросил ей на плечи платок.
— Жалеешь?
— Да.
— Что не защитила его?
— Что защищала слишком долго.
Они вернулись домой пешком. У подъезда Антонина остановилась.
— Сёма, переезжай ко мне.
Он удивлённо поднял брови.
— Ты же говорила, в твоём возрасте романы ни к чему.
— Передумала. О душе я уже достаточно думала. Теперь хочу о жизни.
— А квартиру мою куда?
— Сдадим. Деньги будем откладывать.
— Кому?
Антонина посмотрела на окна третьего этажа.
— Не Кириллу.
Через несколько месяцев она оформила завещание. Половину квартиры оставила Семёну, вторую половину — благотворительному фонду, помогавшему подросткам, потерявшим родителей. Но поставила условие: фонд должен оплачивать не подарки и развлечения, а психологическую помощь, образование и временное жильё тем, кто готов учиться и работать.
— Жестоко, — заметил нотариус. — Родной внук может оспорить.
— Пусть попробует, — спокойно ответила Антонина. — Ему полезно будет хоть раз приложить усилия.
Кирилл писал из колонии. Первые письма были злыми. Он обвинял бабушку, Семёна, Ирину, врачей, судью. Требовал денег, передач, нового адвоката.
Антонина читала и складывала письма в отдельную коробку.
Не отвечала.
Потом тон изменился. Кирилл жаловался на тяжёлую работу, на соседей, на холод, на бессонницу. Напоминал, как они остались вдвоём после гибели родителей. Писал: «Если бы ты меня любила, ты бы не допустила этого».
На это письмо Антонина всё-таки ответила.
«Кирюша, я люблю тебя. Именно поэтому больше не стану спасать тебя от твоей жизни. Когда ты выйдешь, я помогу тебе найти работу и врача, если захочешь лечиться и разбираться с собой. Денег и квартиры не дам. Лгать ради тебя не буду. Обвинять других тоже.
Ты можешь ненавидеть меня. Но теперь моя любовь выглядит так».
Ответа не было почти год.
За это время Антонина полностью восстановилась после операции. Вместе с Семёном она начала ходить по утрам в парк. Сначала проходила одну аллею, потом две, затем весь круг вокруг пруда.
Однажды она остановилась у киоска с чаем. Продавщица предложила мятный.
Антонина отшатнулась.
— Нет. Любой другой.
Семён понял без объяснений. Купил ей чёрный чай с лимоном, снял крышку и первым сделал глоток.
— Проверяешь? — улыбнулась она.
— Привыкаю заботиться правильно. Не тайком.
В тот вечер они сидели на кухне, когда почтальон принёс письмо. Почерк Кирилла стал мельче и аккуратнее.
«Бабушка, я долго думал, что написать. Сначала хотел опять попросить денег. Потом понял, что ты всё равно не дашь.
Здесь есть психолог. Я ходил к нему, потому что можно было не идти на работу. Потом стал ходить просто так. Он спросил, когда я впервые решил, что имею право на твою квартиру. Я не смог вспомнить. Мне казалось, я всегда это знал.
Я не могу пока написать, что раскаиваюсь. Может, это будет ложь. Я всё ещё злюсь. Но теперь иногда думаю, что ты могла умереть. Раньше я думал только о том, что тогда квартира стала бы моей.
Не знаю, можно ли после такого стать человеком. Психолог говорит, что этот вопрос тоже попытка заставить кого-то решить за меня.
Поэтому спрошу иначе: когда выйду, ты позволишь мне один раз увидеть тебя? Без денег. Без квартиры. Просто увидеть».
Антонина дочитала и долго держала лист на коленях.
— Что ответишь? — спросил Семён.
— Правду.
Она взяла ручку.
«Увидеть позволю. Простить заранее не обещаю. Доверять тоже. Это придётся строить с нуля, если у нас обоих хватит сил».
Антонина поставила точку и подошла к окну. В стекле отражалась пожилая женщина с короткими седыми волосами и тонким шрамом на животе. Рядом стоял Семён — не спаситель, не новый хозяин её жизни, а человек, который однажды решился стать предателем ради того, чтобы она осталась жива.
— Знаешь, — сказала Антонина, — врачи тогда побледнели не зря.
— Конечно. Опухоль огромная была.
— Я не про неё. Тест показал, что внутри меня что-то растёт. Они думали — ребёнок. Потом решили — опухоль.
— А что на самом деле?
Она посмотрела на коробку с письмами Кирилла.
— Правда. Просто она слишком долго росла молча.
Семён налил ей чай. Антонина поднесла чашку к губам, но вдруг остановилась.
На дне кружки лежал тёмный осадок.
Она резко поставила чай на стол.
Семён удивлённо посмотрел на неё, затем взял пачку и прочитал состав.
— Листовой чай. Мелкая крошка просыпалась через ситечко.
Антонина закрыла глаза. Сердце колотилось так, будто Кирилл снова стоял за спиной с белым порошком в ладони.
Семён не стал убеждать её, что бояться глупо. Он вылил чай, вымыл чашку и заварил новый — в прозрачном стеклянном чайнике, чтобы было видно каждое движение.
— Смотри, — сказал он. — Вода. Лимон. Две ложки заварки. Больше ничего.
Антонина наблюдала.
Потом сама налила себе чай.
Страх не исчез. Доверие не вернулось чудесным образом. Шрам не перестал болеть в сырую погоду, а письмо внука не превратило его в другого человека.
Но впервые она не отвернулась от того, что лежало на дне.
Антонина Васильевна подняла чашку, посмотрела сквозь прозрачный чай на свет и сделала глоток.
Он был горьковатым.
Обычным.
Настоящим.