Регина Львовна ткнула наманикюренным пальцем в узкий проход между колонной и дверью туалета.

— Этот столик поставьте здесь. Вплотную к входу. Чтобы каждый, кто выходит, задевал их локтем.

Молодой администратор ресторана «Версаль» нервно поправил галстук.

— Но, Регина Львовна, там сквозняк от дверей, кухня рядом, люди постоянно ходят…

— Для моих гостей — в самый раз, — хищно улыбнулась она, поправляя тяжёлое колье. — Пусть посидят, посмотрят, как люди живут.

Ей исполнялось шестьдесят. Квартира в центре, старые связи в администрации, уважение коллег. Единственным тёмным пятном на безупречном имени был сын.

Восемь лет назад Артём совершил немыслимое. Женился на Дарье — тихой девчонке, которая расписывала тарелки в какой-то лавке. Потом бросил перспективную должность, продал подаренную матерью иномарку и уехал с женой в деревню. «Создавать своё», — сказал он тогда.

«Землю пахать уехали», — рассказывала Регина подругам. «В сарае живут, в огороде копаются. Опозорили меня на весь город».

На юбилей решила позвать. Не из любви — из жажды триумфа. Хотела увидеть Артёма с мозолистыми руками, в дешёвом костюме. Хотела увидеть в их глазах зависть к своей роскошной жизни.

— Ну что, Надя, приедут твои отшельники? — ехидно спросила подруга Жанна. — Или на билет денег не нашли?

— Приедут, куда денутся, — усмехнулась Регина. — Я сказала, что здоровье уже не то, хочу о наследстве поговорить. Клюнули сразу.

Двери ресторана распахнулись.

Регина картинно выпрямилась. Ожидала увидеть бедность. Ждала, что от них повеет нуждой.

Картинка не сложилась.

Артём и Дарья вошли так, словно этот зал был их гостиной. Артём раздался в плечах, исчезла офисная сутулость. На нём был костюм из графитового льна — безупречного кроя, без лишней складки. Лицо загорелое, спокойное, с жёсткими складками у губ — лицо мужчины, который привык брать на себя ответственность.

Но больше всего поразила Дарья. На ней было закрытое платье сложного песочного оттенка, которое обтекало фигуру, как жидкий шёлк. На шее — тонкая нить из тёмного дерева. Никаких бриллиантов, никакой суеты. Но от неё исходила такая уверенность, что Жанна невольно прикрыла рукой своё вычурное колье.

— Здравствуй, мама, — голос Артёма стал ниже и увереннее. Он протянул ей небольшую деревянную шкатулку. — С юбилеем.

— Здравствуй, сынок, — Регину оторопь взяла, но она взяла себя в руки. Гнев вспыхнул с новой силой: «Вырядились! Кредитов набрали, чтобы пыль в глаза пустить!» — Проходите. Мест в центре не осталось. Ваше место — там.

Она указала на шаткий столик у туалета. В этот момент дверь открылась, оттуда вышел официант с подносом грязной посуды, едва не задев плечом Дарью.

В зале повисла тишина. Все ждали скандала.

Артём посмотрел на столик. На табличку «Уборная». На мать. В его глазах не было обиды. Там была горькая, взрослая жалость.

— Хорошо, мама, — спокойно сказал он. — Идём, Даша.

Они прошли через весь зал, провожаемые взглядами. Сели. Сквозняк шевелил прядь волос у лица Дарьи, но она не поёжилась. Сидела прямо, спокойно разглядывая сервировку.

Регина выдохнула. Получилось. Она указала им их место.

Через час она взяла микрофон.

— Дорогие мои! Я так рада, что мы здесь. В этом храме вкуса. К сожалению, не всем в моей семье хватает ума держаться за цивилизацию. Мой сын Артём считает, что в лесу копаться — это и есть счастье. Артём, встань, покажись!

Артём медленно поднялся.

И в этот момент через зал стремительно прошёл мужчина.

Лет сорока пяти. Тёмный костюм, белая рубашка без галстука. Уверенная походка человека, которому здесь всё принадлежит — потому что действительно принадлежало.

Это был Михаил Кравцов — владелец «Версаля».

Он прошёл прямо к столику у туалета.

— Артём? — он протянул руку. — Ты же Артём Соколов? Это же ты делал мебель для нашей дачи под Псковом?

Артём пожал руку.

— Да, мы с Дашей.

— Тебя везде ищут, — Кравцов засмеялся. — Я дал телефон троим знакомым, они тебе должны были позвонить. Ты не брал трубку?

— Мы полгода были на выставке в Европе, — спокойно ответил Артём. — Только вернулись.

В зале стало очень тихо.

Микрофон в руках Регины Львовны стал казаться ей очень тяжёлым.

— Я вам скажу прямо, — Кравцов повернулся к залу с видом человека, которому совершенно всё равно, слушают его или нет, — этот молодой человек сделал для моего загородного дома мебель, которую я показываю каждому гостю. Специально показываю. Потому что такого в Москве не найдёшь. Три месяца очередь. — Он снова обернулся к Артёму. — Ты не будешь против, если я поставлю у вас новый заказ? Хочу оформить ещё и охотничий домик.

— Можем обсудить, — сказал Артём.

— Отлично. — Кравцов бросил взгляд на столик, на табличку у двери, на сквозняк. — Простите, что вас посадили в такое место. Это недоразумение. — Он позвал администратора. — Немедленно пересадите гостей. Лучший стол, всё за счёт заведения.

Администратор бросился исполнять.

Жанна что-то сказала соседке вполголоса. Заместитель главы района с интересом смотрел на Артёма.

Регина Львовна стояла с микрофоном и смотрела на сына.

Артём не торжествовал. Не улыбался с победным видом. Просто смотрел на мать тем же спокойным взглядом, каким смотрел с самого начала, — в котором была горькая, взрослая жалость.

Дарья взяла его за руку.

Они прошли через зал — теперь уже к лучшему столу.

Регина Львовна положила микрофон. Тот глухо стукнул о скатерть.

Жанна деликатно отвернулась. Заместитель главы района с супругой поднялись и подошли к Артёму и Дарье — познакомиться.

Шкатулка, которую Артём привёз матери, так и лежала нераспечатанной у её прибора. Регина открыла её только поздно ночью, когда разъехались все гости.

Внутри лежала маленькая деревянная фигурка. Женщина, которая сидит и смотрит вдаль.

И записка: «Мама, мы готовы общаться. Когда будешь готова ты».

Регина Львовна долго держала фигурку в руках. Потом поставила на подоконник.

Артём с Дарьей уехали не прощаясь — как оказалось, Кравцов пригласил их на ужин в другое своё заведение.

Следующие несколько недель Регина Львовна не звонила. Потом позвонила.

— Сынок, — сказала она, когда он взял трубку. — Я... хочу приехать. Посмотреть, как вы живёте.

Помолчала.

— Если можно.

— Можно, — сказал Артём.

Это был не конец истории. И не её начало. Просто первая фраза, сказанная нормальным голосом после восьми лет молчания.

Иногда для этого нужно столько: один равнодушный к чужим связям человек, который пришёл поздороваться с мастером, чью работу он показывает гостям.

И деревянная фигурка на подоконнике.