Отец умер в октябре. Быстро, как он сам всегда и хотел — не болел, не лежал, не мучил никого. Лёг спать и не проснулся. Ему было семьдесят два, сердце, врачи сказали: всё было хорошо до самого конца. Мама повторяла это как утешение. Меня почему-то не утешало.

Разбирать его вещи я приехала через месяц. Мама не могла — заходила в спальню, стояла несколько минут и уходила. Я привезла коробки, купила чаю и взялась за тумбочку у его кровати.

Там лежало то, что обычно лежит у пожилых мужчин: очки в треснутом футляре, упаковка валидола, пара незаполненных бланков от страховки. И под всем этим — стопка бумаг, перетянутая аптечной резинкой. Я думала, квитанции за коммуналку. Он всегда хранил бумаги аккуратно. Но имя на верхнем листке было чужое. Виктор Анатольевич Смирнов. И адрес незнакомый — другой район, другая улица.

Я пересчитала. Их было одиннадцать. Оплата за съёмную квартиру — каждый месяц, два года подряд. Последняя датирована августом.
Он умер в октябре. Я стояла посреди родительской спальни с этими бумагами в руках и думала то, что думает любая женщина, когда находит необъяснимое среди вещей близкого человека. Нехорошее думала. Потом себе за это стыдилась — но тогда оно было, никуда не денешься.
Вышла на кухню к маме. Не сразу спросила — сначала выпили чаю. Потом я положила квитанции на стол.

Мама посмотрела. Помолчала секунду — не растерянно, а как-то внутрь себя, будто что-то вспоминая.
— Это Колькин сын, — сказала она. — Витька.

Колька был отцов друг детства. Умер лет десять назад — пил, сердце. Осталась жена и мальчик-подросток. Я смутно помнила их — один раз видела на каких-то похоронах, давно. — Папа ему снимал, — сказала мама просто. — Сначала комнату, потом квартиру. Там мать совсем плохая была, пила. Он говорил — парень способный, пусть учится нормально.
— Ты знала?
— Знала. — Она пожала плечами. — Он не скрывал. Просто не рассказывал лишнего — ты же знаешь, какой он.

Я знала. За семьдесят два года я не слышала от него ни одной истории о том, как он кому-то помог. Просто иногда помогал и всё. Я нашла в маминой записной книжке номер и написала: «Это дочь Николая Васильевича. Мы не знакомы. Он умер в октябре. Я хотела, чтобы вы знали — он радовался, что вы поступили».
Ответ пришёл через час. «Знаю. Он был хорошим человеком. Лучшим, кого я знал».

Я сложила вещи в коробки, вышла на кухню к маме и долго пила с ней чай, не говоря почти ничего. За окном стоял октябрь, голый и холодный, но на кухне было тепло и пахло его любимым вареньем — мама всегда варила антоновку, каждый год. Квитанции я забрала с собой.