Звонок раздался в половине второго — в то мёртвое послеобеденное время, когда обед съеден, чай остыл, а до вечерних новостей ещё целая вечность. Галина Степановна смотрела на шторы и думала, стоит ли перешивать — не потому что надо, а потому что надо было чем-то занять руки. Швейная машинка стояла в кладовке третий год, с тех пор как ателье закрылось. Муж умер, сын уехал в Екатеринбург. Осталась она, кошка и герань на подоконнике.

— Галина Степановна, вас беспокоят из школы номер тридцать два. Заберите вашего внука. У мальчика температура тридцать восемь и три.

Она посмотрела на кошку. Кошка посмотрела на неё. Внуков у Галины Степановны не было никогда. Голос на том конце не смутился — мальчик Федя Карпов, второй «А», назвал её номер как контактный. Отец на вахте, недоступен. Потом дали трубку мальчику — голос сиплый, тихий, с присвистом, как будто горло болит уже давно.

— Бабушка?

— Я тебе не бабушка, Федя.

— Ага. Вы придёте?

Она могла положить трубку. Любой нормальный человек так бы и сделал. Но голос был тихий — не жалобный, просто тихий. Как у того, кто давно привык, что не придут. В коридоре висело пальто, которое не надевала с октября. Галина Степановна спросила адрес школы.

В автобусе она думала об одном: откуда он знает её номер? Что-то здесь было не так — и это «не так» беспокоило сильнее, чем сам звонок.

Федя сидел в медкабинете на кушетке — маленький, в куртке на три размера больше, рукава подвёрнуты валиками, застёжка до подбородка. Взрослая куртка, не детская. Увидел её — сказал только «вы пришли». Не спасибо, не здравствуйте, просто факт. Но щёки пошли пятнами и он отвёл глаза. В автобусе молчал, смотрел в окно. На вопрос, кто ждёт дома, ответил коротко: ключ. Просто ключ, не мама, не папа, не собака. Они проехали его остановку и её тоже. Ел у неё молча, держа ложку всей ладонью — как держат то, что боятся выронить. На середине тарелки сказал тихо, почти себе: «Вкусно». Кошка мурлыкала у него под рукой. Предательница.

Вечером она отвела его домой — однокомнатная квартира в соседнем доме, голая лампочка в коридоре, четыре дня до приезда отца. Ему восемь лет. Она стояла на площадке и думала всё о том же: откуда он знает её номер? Этот вопрос не давал покоя, но она его откладывала — некогда было, да и не хотела спугнуть. Так и повелось: она забирала его из школы, он обедал и делал уроки за её столом, а вопрос висел в воздухе — между ними, незаданный.

Однажды вечером, когда Федя уже завязывал кроссовки в коридоре, она всё-таки спросила. Он поднял голову и посмотрел на неё так, как смотрят, когда решают — говорить или нет. Когда он ответил, Галина Степановна обомлела....

— Вы в магазине подруге номер диктовали. Я рядом стоял. Запомнил.

— Зачем?

Федя помолчал. Завязал второй кроссовок, выпрямился.

— Вы тогда тётеньке помогли. У неё сумка порвалась, всё рассыпалось прямо у кассы. Вы собрали, донесли, ещё спросили — всё ли в порядке. И ничего плохого не сказали. — Он помолчал. — Некоторые говорят плохое. Я подумал — на всякий случай. Мало ли.

Галина Степановна смотрела на него. На кроссовки, из которых давно вырос. На куртку с подвёрнутыми рукавами — отцовскую, потому что своя порвалась, а новую не успели купить.

— И ты несколько месяцев держал мой номер в голове.

— Угу. — Он пожал плечом. — Вдруг пригодится.

Пригодился.

Отец вернулся в четверг. Виктор — невысокий, серо-жёлтое лицо, ссутулившиеся плечи. На кухонном столе пустая бутылка, убрал быстро, но оба знали — она увидела. Федя ушёл в комнату, прикрыл дверь. Виктор спросил зачем ей это. Она могла сказать многое — что квартира слишком пустая, что тридцать лет шила людям одежду и знает, как выглядит ткань, которая расползается по швам. Но сказала одно:

— Потому что вашему сыну пришлось позвонить чужой женщине, когда у него поднялась температура. Вот зачем.

Виктор отвернулся к окну. Плечи дрогнули — один раз. Потом выпрямился и сказал тихо: «Ладно». Это «ладно» стоило ему дорого. На пороге она обернулась.

— Куртка у мальчика — ваша?

— Его порвалась. Новую не успел.

Она кивнула и ушла. Отец отдал своё — потому что другого не нашлось. Это не оправдывало бутылку. Но это была правда, и она её услышала.

Через месяц позвонил сын из Екатеринбурга — сказал, ты другая по голосу, бодрая. Она рассказала про звонок из школы, про Федю, про суп с лапшой. Сын помолчал.

— Мам, у тебя же нет внуков.

— Теперь есть.

На подоконнике стояли два горшка с геранью — старый с отбитым краем и маленький кривоватый, который Федя принёс три недели назад. Купил на сэкономленные деньги у бабки возле метро. Сказал: чтобы твоей не скучно было. Одна давно здесь, другая только начинает.

Суп грелся на плите. Два коротких, один длинный — так они договорились звонить. Кошка подняла голову и побежала в коридор.