В четыре утра цех пах дрожжами и тёплым маслом. Я завязала фартук, подвернула рукава и опустила руки в опару. Тесто податливое – оно дышит, если не торопить. Пальцы знали каждое движение: вымесить, сложить, развернуть. Двадцать восемь лет я начинала день так – пока город спал, а в цехе горели лампы и гудели печи. Костяшки в мелких трещинах, кожа на ладонях плотная, сухая. Но руки сильные. Руками я и держалась.
Костя позвонил в марте. Я закончила смену, стояла на проходной и расстёгивала куртку – весна пришла рано, к девяти уже пригревало. Его имя на экране. Обычно он звонил по воскресеньям, а тут среда.
– Мам, я женюсь, – сказал сразу.
Я остановилась у турникета. Охранник за стеклом поднял голову.
– Когда?
– В июне. Двадцать второго.
Руки пахли сдобой. И я вдруг подумала, что на свадьбе сына от меня тоже будет пахнуть хлебом. Ну и пусть. Это – я.
– Костенька, – я прижала телефон ближе. – Поздравляю.
Он засмеялся – легко, как в детстве, когда приносил пятёрку из школы. Потом стал рассказывать про Жанну. Я знала о ней два года. Он привозил её однажды, зимой. Высокая, тонкая, спину держала прямо – будто ей вставили линейку между лопаток. Улыбалась вежливо. Чай пила из моей кружки с отколотой ручкой и ни словом это не отметила. Я тогда подумала – воспитанная. А потом: может, просто безразличная. Впрочем, за один вечер разве поймёшь.
Костю я растила одна с его шести лет. Муж ушёл летом две тысячи шестого. Утром был, а вечером на тумбочке лежала записка: «Прости. Не могу». Два слова. Ни алиментов, ни звонков, ни открытки на Новый год. Первые три года я ждала хоть чего-нибудь. Потом перестала.
Завод выручал. Смена с четырёх утра, к полудню свободна. Забирала Костю из школы, кормила обедом, сидела рядом, пока он делал уроки. По вечерам подрабатывала – пекла на заказ. Торт на чужой день рождения – сыну на куртку. Пирог на поминки – на учебники. Пирожки для школьной ярмарки – себе на крем для рук, дешёвый, в жёлтом тюбике, который всё равно не помогал.
Помню один зимний вечер. Косте было лет девять. Он пришёл из школы мокрый по колено – провалился в лужу на углу. Я стащила с него ботинки, а подошва у одного отошла. Единственная пара. Сидела на табуретке и сушила его носки над плитой, а он ел суп и рассказывал, как одноклассника возили на каток на машине. Потом спросил: «Мам, а у нас когда-нибудь будет машина?» Я посмотрела на ботинок с оторванной подошвой и сказала: «Может быть. Когда-нибудь». Он кивнул. Добавил тихо: «Ладно, мам. Не надо». И ушёл делать уроки. Я доела его суп – свой не варила, экономила – и думала: ему не машина нужна. Ему нужно, чтобы я не выглядела такой уставшей. Но усталость никуда не девалась.
Костя рос тихим. Не хулиганил, уроки делал сам. В школе держался серединкой. Я ходила на каждое собрание, садилась в первом ряду. Физик, Аркадий Львович, однажды остановил меня в коридоре: «Ваш парень не лентяй. Просто стесняется руку поднять». Я запомнила. Дома сказала Косте: «Не стесняйся. Ты не хуже других». Он посмотрел в пол и промолчал. Ему было двенадцать.
В восемнадцать он уехал учиться на программиста, в город за четыреста километров. Я не плакала на перроне. Плакала дома, когда зашла в его комнату и увидела забытые тапки у кровати. После этого мы виделись три-четыре раза в год. Он приезжал на мой день рождения, иногда на Новый год. С каждым разом привозил всё меньше грязного белья и всё больше вежливости. На третьем курсе устроился работать. После диплома остался в том городе. Потом появилась Жанна.
И вот – звонок в марте. «Женюсь». Я стояла на проходной и ждала какого-то чувства – радости, тревоги, не знаю. А чувствовала только, как пальцы сжимают телефон, и пахнет дрожжами, и солнце греет лицо.
Свадьбу организовывали Жаннины родители. Костя сообщил между делом, в воскресном звонке, в апреле.
– Мам, её папа и мама всё берут на себя. Ресторан, оформление, музыку. Тебе вообще не надо ни о чём думать.
Я стояла на кухне, раскатывала тесто – заказ на юбилей.
– А мне-то что делать? – спросила я.
– Ничего. Просто приехать.
Просто приехать. Как дальняя знакомая, которую пригласили из приличия. Я подождала – не добавит ли он что-нибудь. Не добавил.
– Костя, я испеку торт. Свадебный.
Пауза. Я слышала, как он отодвинулся от телефона.
– Мам, не надо. Там уже заказали в кондитерской. Трёхъярусный, с мастикой.
– Мастика – это резина, – сказала я. – Я сделаю на масляном креме. Четырёхъярусный.
Он выдохнул в трубку.
– Ладно. Если хочешь.
Не «спасибо, мам». Не «здорово». «Если хочешь» – как одолжение, которое он мне позволяет. Я положила трубку и стояла у стола, пока тесто не начало подсыхать с краёв.
В мае взялась за торт. Коржи пекла партиями – бисквит на сливках, по четыре коржа на ярус, шестнадцать штук. Каждый выпекала отдельно, остужала на решётке, заворачивала в плёнку и убирала в морозилку. Крем варила по своему рецепту: масло, сгущёнка, ванилин, чуть лимонной цедры. А украшения – из белого шоколада. Растапливала на водяной бане, заливала в формы. Через час доставала тонкие лепестки, каждый с ноготь мизинца. По тридцать на ярус. Вечерами сидела за кухонным столом, раскладывала их и считала. Потом решила сделать с запасом – сто пятьдесят вместо ста двадцати. На случай, если какой-нибудь сломается.
Ещё купила костюм. Юбка и жакет, тёмно-синие, в магазинчике у рынка. Продавщица сказала: «На праздник? Вам идёт». Я повернулась к зеркалу. Жакет тянул в плечах – от завода плечи шире, чем обычно. Но в целом нормально. Дома примерила ещё раз. Покрутилась перед зеркалом в прихожей – узким, с трещиной в углу. Не красавица. Но и не позор. Повесила в шкаф и до свадьбы не трогала.
Последние две недели перед двадцать вторым июня Костя не звонил. Я набрала его сама, в четверг.
– Мам, извини, замотался. Столько дел.
– Мне нужен адрес ресторана.
– Сейчас скину.
Прислал адрес сообщением. Больше ничего. Ни «жду тебя», ни «как ты?». Адрес и тишина.
Через три дня позвонила снова.
– Костя, куда привезти торт? На кухню ресторана или ты заберёшь?
– Мам... – Он помолчал. – Привези сама, ладно? Я не успею.
Голос не злой. Просто далёкий. Как будто разговаривал с курьером.
Я уточнила маршрут: четыре часа на автобусе. Купила билет на утренний рейс. Торт упаковала в три коробки, ярус к ярусу, крем в контейнере, лепестки – в пластиковой коробке с перегородками.
Ехала с тремя коробками и сумкой. Женщина через проход спросила:
– Вы куда с тортом?
– На свадьбу сына.
– Ой, поздравляю! Сами пекли?
– Сама.
– Красота. Повезло парню.
Я улыбнулась. А про себя подумала: повезло ли...