Маша приехала в июне. Четырнадцать лет, длинная, бледная, с розовой прядью в волосах. Зашла, огляделась, и я видела по глазам — господи, два месяца здесь, как люди живут. Дочка моя попросила — мам, побудь с ней. Им с мужем в командировку, не с кем оставить. Я говорю — конечно. Внучка всё-таки.

Внучка поставила чемодан, достала наушники и спрашивает:
— Баб, вайфай есть?
— Есть, — говорю. — Сосед Петрович раздаёт. Иногда.
Она посмотрела на меня.
— Иногда это как?
— Ну, — говорю. — Когда не спит.
Она села на диван с видом человека у которого отобрали всё.

Первые три дня она лежала в комнате и смотрела в телефон.
Я не трогала. Готовила, звала есть, она приходила, ела молча, уходила обратно. Вежливая — спасибо говорила, тарелку относила. Но как робот.
На четвёртый день я пекла пироги.
Она вышла на кухню — не ко мне, просто воды попить. Постояла. Понюхала воздух.
— Баб, это что?
— Пироги, — говорю. — С вишней.
Постояла ещё. Говорит:
— Можно посмотреть?
— Смотри, — говорю.
Подошла. Заглянула в духовку.
И спросила кое-что.

— А можно я тоже?
Я посмотрела на неё.
— Руки мой, — говорю.

Она оказалась способная. Руки правильные — я сразу вижу. Не боится теста, не мнётся, делает уверенно. Я показала один раз — она запомнила.

— Баб, а ты откуда умеешь.
— Мама учила, — говорю.
— Прабабушка?
— Она.
Маша раскатывала тесто и молчала. Потом говорит:
— А она какая была?
И я начала рассказывать.

Про маму. Про деревню где выросла. Про войну которую та помнила. Про то как после войны жили — весело говорю, не плакали, некогда было плакать. Маша слушала и не смотрела в телефон. Первый раз за четыре дня. Потом было огород. Я попросила помочь — прополоть грядку, немного. Она вышла в сланцах и с видом что это издевательство.
Через час стояла на коленях в земле и разговаривала с помидорами.
— Маш, ты чего.
— Баб, — говорит серьёзно. — Вот этот какой-то грустный. Смотри как висит.
Я смотрела на внучку с розовой прядью которая жалела помидор.
— Польём, — говорю. — Повеселеет.
Полили.

Она потом каждый день проверяла. Приходила, смотрела. Говорила — ну вот, другое дело. Потом был Петрович. Сосед мой, семьдесят восемь лет, живёт через забор, вредный как сто чертей и добрый как никто. Маша увидела его в первый раз через забор и говорит мне шёпотом:
— Баб, он всегда так смотрит?
— Как?
— Ну вот так. Как будто ты что-то должна.
— Привыкнешь, — говорю.
Не прошло недели — она через забор болтала с Петровичем про политику. Он говорил, она спорила. Он удивлялся — ты смотри, молодёжь.

Однажды она пришла с его огурцами и говорит:
— Баб, он сказал что я умная. Но характером в тебя.
— Это он ругался, — говорю.
— Я знаю, — говорит. — Но приятно.

В конце июля она попросила научить её варить борщ.
Я не спрашивала зачем. Просто учила.
Она записывала в телефон. Серьёзно, всё подряд.
— Баб, а сколько свёклы.
— На глаз, — говорю.
— Баб, на глаз это сколько.
— Ну вот столько, — показываю рукой.
Она фотографировала мою руку со свёклой.

Я смотрела на неё и думала — вот же. Семнадцать лет, розовая прядь, наушники. А фотографирует мою руку со свёклой чтобы не забыть. Уезжала в августе.

Утром встала раньше меня — я слышала как она на кухне. Зашла — она варила кашу. Молча, сосредоточенно.
— Маш, я бы сама.
— Баб, сиди, — говорит. — Я умею.
Умеет. Я научила.

На перроне она обняла меня и не отпускала долго. Потом отпустила, посмотрела и говорит:
— Баб, я на следующее лето приеду.
— Приезжай, — говорю.
— И подругу можно?
— Можно, — говорю. — Пусть едет.
— Она городская совсем, — говорит Маша. — Ничего не умеет.
— Научим, — говорю.

Она засмеялась. Села в поезд.
Я стояла на перроне пока поезд не ушёл.
Потом пошла домой. На кухне стояла каша которую она сварила. Накрыта тарелкой чтобы не остыла. Я села и поела.
Вкусная была каша.
Руки правильные у девчонки.
В меня.